Истинная одержимость медведя

Ярость. Белая и слепая, взорвалась во мне, сметая последние остатки страха. И в этот момент машина резко остановилась.

Перед нами, вразрез с унылым лесом, возвышался особняк. Не дом, а крепость. Из темного, шершавого камня, с огромными окнами.

Он был огромен. Олицетворение его власти, возведенное в камне.

Не думая, движимая чистым инстинктом защиты всего, что у меня осталось, я взмахнула рукой. Ладонь со звонким, влажным звуком ударила по его щеке.

— Ты ублюдок! — выкрикнула я, и голос сорвался в истерический визг. — Я никогда не изменяла тебе! Никогда!

Он не отшатнулся. Не моргнул. Он просто… повернул ко мне лицо. На идеально выбритой скуле не было ни следа. Будто я ударила статую. Его глаза, темные и бездонные, впились в меня. В них не вспыхнул гнев. В них просто исчезло последнее подобие чего-то живого.

Воздух в салоне стал густым, давящим на грудь. Мое сердце колотилось так бешено, что я слышала его стук в висках. Ладонь горела, будто я ударила по раскаленному железу.

— От тебя пахло чужим следом, Лиза, — произнес он с леденящей душу отстраненностью. — Я даю тебе скидку на послеродовое состояние и твой врожденный идиотизм. Этот удар — первый и последний. Повторишь и узнаешь, что такое настоящая боль. Ясно?

Я не ответила. Не могла. Я просто смотрела на него, и внутри, рядом с парализующим страхом, зрело новое, еще более страшное чувство. Осознание полной, абсолютной беспомощности. Он был непоколебим, как скала, и так же безжалостен.

Мори вышел из машины, хлопнув дверью с такой силой, что стекла задрожали. Звук был похож на выстрел. Подойдя к задней двери, он рывком распахнул ее и наклонился к Святу.

Малыш, до этого мирно дремавший, почуяв резкое движение и холод, хлынувший внутрь, зашелся в пронзительном, испуганном крике. Свят выгнулся, его маленькое тело напряглось в немом ужасе.

— Дай его мне! — я рванулась вперед, цепляясь за дверь. Он проигнорировал меня. С каменным лицом он вынул орущего ребенка. Посмотрел, как тот заливается слезами, но вместо того, чтобы передать, просто положил его обратно в кресло, будто передумал. Затем резко открыл багажник. Оттуда он вытащил коляску. Подарок Бестужева, символ чужой, но такой нужной доброты.

— Кто? — одно слово, короткое, как плевок. Он окинул коляску взглядом, полным такого презрения, будто это была падаль. — Тот, кто трахал тебя, когда ты была моей девушкой?

Я молчала, стиснув зубы.

— Можешь молчать. Но тем хуже будет, когда я его найду. — Он грубо тряхнул коляску. Хрупкий механизм сложения скрипнул, пластиковая ручка, которой я так бережно держалась, сломалась в его мощной руке с сухим, окончательным хрустом.

Что-то во мне надломилось вместе с этим звуком. Это была не просто вещь. Это была последняя ниточка, связывающая меня с миром, где существовала хоть какая-то доброта.

Слезы, горячие и беспомощные, хлынули из глаз. А Свят, услышав скрежет и тон всхлипывания в моем дыхании, закричал еще отчаяннее, захлебываясь.

Дрожащими руками я потянулась, коснулась его щечки, пытаясь передать хоть крупицу тепла, хоть каплю успокоения.

— Т-тихо, солнышко… все хорошо… — солгала я, а потом, не в силах смотреть на его страдания, прошептала Бранду: — Положи его. В коляску.

Он, не глядя на меня, молча выполнил просьбу, но с такой небрежностью, что у меня екнуло сердце. Я схватилась за сломанную ручку и поволокла коляску по снегу к зловещему порогу особняка. Каждый шаг был пыткой. Ноги вязли, снег хватал за щиколотки, а сломанная ручка врезалась в ладонь.

И тогда я увидела ее.

На широком каменном крыльце, рядом с массивной дубовой дверью, стояла женщина. Она не просто ждала. Она наблюдала. Взрослая, не по годам прекрасная, с лицом, высеченным из мрамора ледяным резцом.

Она скрестила на груди руки, чуть отвела бедро. Она была воплощением высокомерного покоя. И ее взгляд… Он скользнул по мне, по моим промокшим ботинкам, по лицу, распухшему от слез. Он не выражал ни ненависти, ни злости.

Только полное, безразличное презрение. Как к насекомому, случайно выползшему на стерильную поверхность.

— И этот мусор ты тоже счел нужным привезти? — ее голос был низким, мелодичным и абсолютно пустым. — Ребенку нужна только кровь, Бранд. А все остальное — биологические отходы. Ты будешь хранить отходы в доме?

Бранд, поднимаясь по ступеням мимо нее, на мгновение остановился. На его губе дрогнуло подобие улыбки, но глаза остались мертвыми.

— Ты так добра мама. Но твоего мнения я не спрашивал.

И в этот миг меня озарило с такой ясностью, от которой похолодело все внутри. Его мать. Хранительница чистоты крови и жестоких традиций. И для нее я была не матерью ее внука.

Я была ошибкой, пятном, которое предстояло либо стереть, либо держать в строжайших рамках, на грани уничтожения.

Ее ледяное презрение было страшнее любой ярости Бранда. Оно не оставляло надежды. Оно просто констатировало факт: здесь ты никто.

Здесь тебя нет.