Истинная одержимость медведя

17. Диссонанс

Я открыла глаза, словно проснулась от хорошего сна. Просто раз и все. Но порадоваться не успела ведь в комплекте с пробуждением пришла ломота в теле и пронзительный писк. Я даже немного удивлена такому пробуждению ведь мне делали операцию под наркозом, а я помнила как тяжело пережила его когда мне в детстве удаляли аппендицит.

Думала, что меня и в этот раз наизнанку вывернет. Но сейчас такого ощущения нет и даже почти не болел живот. Но кое-что все же беспокоило.

Горло пересохло, будто его натёрли наждачной бумагой, каждый глоток воздуха обжигал. Я попыталась сглотнуть. Ничего, только спазм. И холод. Мокрый, противный холод на животе, на спине, под бёдрами.

Я лежу в луже.

Страх, острый и инстинктивный, пронзил дремоту. Стало страшно, что швы разошлись и я не чувствовала под обезболивающим.

Я аккуратно приподняла руку и провела ей по одеялу. Слабость была сильной несмотря на приемлемое самочувствие. Под тонкой больничной тканью на моем животе лежало что-то жёсткое, холодное, резиновое.

Я сдвинула одеяло. На моем животе лежала резиновая грелка. Обычная, синяя, завёрнутая в полотенце. Но оно промокло насквозь, а сама грелка… Я нажала на неё. Она была полупустой. Внутри болтались остатки льда, а крышка открыта.

Вся вода, растаяв, вытекла. Образовалась ледяная лужа прямо подо мной. Мои пижамные штаны и рубашка промокли. И все прилипло к коже.

Я выдохнула глядя на эту халатность. Кто-то забыл закрыть крышку. Или нарочно? Нет, паранойя наверно. На фоне вечно дышащей в спину подставы я уже все воспринимаю в штыки. Скорее, просто ошибка уставшей ночной сиделки.

Но писк приборов не унимался. Он звучал тревожно, настойчиво. Не так, как по идее должно быть. Это ведь не те, что у меня в палате стояли. И тогда я уловила запах. Не антисептика, не болезни. Гарь. Едкая, сладковатая, неприятная. Что-то горит.

Адреналин, острый и горький, влился в жилы, на секунду перебивая действие обезболивающего. Я с тяжелым, хриплым стоном приподнялась на локтях. Мир поплыл, в глазах потемнело. Зря я обрадовалась что чувствую себя прекрасно. От боли прикусила нижнюю губу. Но эта боль прояснила сознание и если сравнивать, то после родов живот болел раз в сто сильнее.

Приложив ладонь к низу живота, будто пытаясь удержать что-то внутри, я медленно, очень медленно спустила ноги с кровати. Простой успокаивающий жест помог. Меня в больнице врач научила этому. Если соберусь еще раз рожать то в любом случае сама не смогу. только кесарево. А боль немного отходит если живот погладить. Пол под ногами был ледяным. Вздохнула, глубоко, превозмогая спазм, и осмотрелась.

Палата только моя. Я тут одна. Вторая кровать пуста. Окно. Дверь в коридор приоткрыта. И сквозь щель мигала то красная, то зеленая лампочка и сочился запах. Дым. Коридор затянут дымом.

Сердце ёкнуло, замерло, потом забилось с новой, бешеной силой. Начало доходить осознание. Я подошла к двери, шатаясь, держась за стену. Выглянула. Длинный коридор больницы был не сильно затянут но запах был ярким. Мигал аварийный свет, бросая на стены пульсирующие, зловещие тени. Ни души. Ни криков, ни шагов. Только тот противный писк из моей палаты да далёкий, приглушённый гул. То ли пожар, то ли кровь в ушах.

Эвакуация.

Они всех вывели. А меня? Почему меня забыли?

Я сделала несколько шагов в коридор, заглянула в ближайшие палаты. Пусто. Кровати растрёпаны, кое-где валяются вещи. Но людей нет. Вернулась к себе. Моя кровать стояла в глубине, отгороженная от входа высокой, передвижной ширмой. Её, видимо, просто не заметили в суматохе. Или не стали искать.

Горечь подкатила к горлу, смешавшись со страхом.

Как же так… — прошептала я беззвучно. Я осталась одна. В горящем здании.

Инстинкт самосохранения, острый и безжалостный, заглушил панику. Нужно выходить. Я подошла к окну, откинула занавеску. Внизу, на асфальте, клубилась суматоха. Мигающие красные и синие огни пожарных машин, «скорая», толпа людей в халатах и пижамах, закутанные в одеяла. Огненное зарево билось в стёклах где-то сбоку, освещая ночь зловещим оранжевым светом.

И ещё… чёрные машины. Много. Большие, дорогие, с тонированными стёклами. Они подъезжали к главному входу, блокируя проезд, из них вышли люди. Мужчины в тёмной, форменной одежде. Их движения были быстрыми, скоординированными, как у военных. Я нахмурилась. Что они здесь делают?

В этот момент сзади, из глубины коридора, донёсся грохот. Будто дверь с размаха ударилась в стену. Потом быстрый, тяжёлый топот нескольких пар ног.

Мне стало плохо. Не от дыма, а от внезапного, животного предчувствия. Опасность. Здесь, сейчас. Не логично и глупо, но чувствовала опасность от тех кто ходит по коридору хоть и не видела их.

Отшатнулась от окна, двигаясь уже не так медленно. Боль отступила перед адреналином. Быстрыми, крадущимися шагами, стараясь не шуметь, я прошла в крошечную уборную. Закрыла дверь, не включая свет. Тьма была абсолютной, густой, пахнущей сыростью и хлоркой. Я прислонилась к холодной кафельной стене, давая глазам привыкнуть.

Постепенно стали проступать очертания. Унитаз, раковина. И в углу стоял высокий, узкий металлический шкаф для уборочного инвентаря. Но он стоял как-то странно, не вплотную к стене. За ним был выступ похожий на дверь. Я прислушалась. Из-за двери доносился только нарастающий гул пожара и далёкие крики с улицы. Топот в коридоре стих.

Я подкралась к шкафу. Он был лёгким, пустым. Я упёрлась плечом и осторожно, но он был таким легким что спокойно можно отодвинуть рукой, а за ним оказалась дверь.

Старая, обшарпанная, с простой круглой ручкой. Служебный выход или балкончик не важно. Главное выйти отсюда.

Я взялась за ручку. Она провернулась с громким, ржавым скрипом, который в тишине этого крошечного помещения прозвучал как выстрел. Я замерла от страха быть пойманной коленки затряслись. Но снаружи только завыли сирены ближе.

Дёрнула на себя. Дверь открылась, и на меня обрушилась волна звуков. Настоящий ад. Рёв огня где-то совсем рядом, лязг металла, крики пожарных через рупоры, звук бьющегося стекла.

Я оказалась на узком, открытом балкончике. Он соединял палаты в этом крыле. Сейчас ими не пользовались наверно, он был такой заснеженый и пыльный и я примостила ноги на узком порожке поджимая пальцы. Воздух здесь был чистым, холодным и только ветер гонял запах гари.

Я огляделась. Горело именно моё крыло. Пристройка, соединённая с основным корпусом длинными переходами. Огонь пожирал их, отрезая путь к основному выходу. Сердце упало. Но потом взгляд упал вниз.