Страница 4 из 111
— Кристиночка, а что он помнит? — с любопытством спрашивает тётя Марина.
— Ничего! — отвечаю я быстрее, чем Данил успевает открыть рот. — Абсолютно ничего интересного.
Он проводит большим пальцем по краю бокала, не сводя с меня глаз.
— Поговорим об этом позже.
— Не о чем нам разговаривать.
— Есть о чём.
Я выпрямляюсь на стуле и складываю руки на груди.
— Угрожаешь?
— Предупреждаю, мелкая.
Под столом я наступаю ему на ногу.
Данил даже не вздрагивает. Только уголок его рта медленно поднимается.
Родители снова смеются, и разговор уходит в сторону нашего детства. Я слушаю истории о разбитых окнах, школьных праздниках и семейных поездках, иногда вставляю замечания и старательно слежу, чтобы Данил не добрался до опасных воспоминаний.
Он не пытается.
Сидит рядом, иногда задевает моё колено своим и периодически смотрит так, что я начинаю проверять, не испачкала ли лицо соусом.
После ужина взрослые переходят в гостиную. Папа открывает вторую бутылку вина, мама включает негромкую музыку. Через открытые двери террасы доносится стрекот насекомых, в саду уже совсем темно.
Я начинаю собирать тарелки.
— Оставь, утром уберут, — говорит мама.
— Я только отнесу на кухню.
— Я помогу, — поднимается Данил.
— Не нужно. Ты гость.
— Я здесь пятнадцать лет бываю. Поздно изображать гостя.
Он забирает у меня две тарелки и направляется на кухню. Приходится идти следом.
На кухне горит только подсветка над столешницей. Данил ставит посуду возле раковины, закатывает рукава выше и открывает воду.
— Ты собрался мыть?
— Да.
— Родители купили тебе квартиру, но не посудомоечную машину?
— Посудомоечная машина здесь, — он кивает на встроенную дверцу, — но для шести тарелок включать её нет смысла.
Я опираюсь бедром на край острова и наблюдаю, как он смывает остатки соуса.
— Странный ты стал.
— Потому что мою посуду?
— Потому что раньше ты оставлял кружки даже в моей комнате.
— Мне было пятнадцать.
— И что?
Данил закрывает воду и поворачивается ко мне.
— Ты сама пять минут назад утверждала, что возраст ничего не меняет.
— В истории с мокрой кроватью — нет. В вопросах посуды — меняет.
Он вытирает руки полотенцем. Я снова невольно отмечаю, какие у него длинные пальцы и широкие ладони. На костяшке правой руки тянется тонкий светлый шрам, которого раньше не было.
— Откуда это? — Я касаюсь пальцем шрама.
Данил опускает взгляд на мою руку.
— Подрался.
— С кем?
— Ты его не знаешь.
— Из-за чего?
— Не поделили кое-что.
— Что именно?
Он поднимает глаза. Между нами остаётся меньше шага.
— Девушку.
Я морщу нос.
— Какая банальность.
— Она тоже так сказала.
— И ушла с третьим?
— Нет. Со мной.
— Значит, у неё проблемы со вкусом.
— Раньше ты была добрее.
— Раньше ты носил очки, и мне было тебя жалко.
Данил усмехается, но взгляд остаётся внимательным. Он кладёт полотенце на столешницу, затем берёт кончик моей косы и пропускает между пальцами. Его большой палец останавливается на чёрной пряди.
— До сих пор красишь.
— Назло маме.
— Тебе идёт.
— Я знаю.
— Скромнее ты не стала.
— Зачем портить хорошие качества?
Он тихо смеётся и отпускает косу. Она падает мне на грудь, а Данил продолжает смотреть, из-за чего я поправляю её и перекидываю за плечо.
— Ты чего?
— Ничего.
— Тогда не смотри так.
— Как?
Я хочу ответить, но не могу нормально сформулировать. Не страшно. Не зло. Просто слишком внимательно для человека, который видел меня сотни раз с разбитыми коленями, опухшим после стоматолога лицом и зелёной маской от прыщей.
— Странно.
— Привыкай.
— Не собираюсь.
— Придётся. Мы теперь учимся в одном университете.
— На разных факультетах.
— Через один двор, — напоминает он.
— Ты серьёзно собираешься контролировать, не потерялась ли я по дороге между корпусами?
— Да.
— Данил, мне восемнадцать.
— Я помню. Три недели назад отправил тебе подарок.
— Кстати, часы очень красивые. Спасибо.
— Носить почему не стала?
— Они к платью не подходят.
Он опускает взгляд на моё запястье, где действительно нет подаренных часов.
— В понедельник наденешь.
— Это приказ?
— Просьба.
— Очень повелительная просьба.
— Других не умею.
Я качаю головой и улыбаюсь. Вот это уже знакомый Данил. Вечно пытается решить всё за двоих, а потом искренне не понимает, почему я спорю.
Из гостиной доносится голос тёти Марины:
— Данил, мы собираемся!
— Сейчас! — отвечает он, не отводя от меня взгляда.
— Иди, — говорю я. — Увидимся в понедельник.
— Завтра.
— Что завтра?
— Заеду за тобой.
— Зачем?
— Покажу квартиру.
— Я не просила.
— Ты спрашивала про неё за ужином.
— Это называется поддерживать разговор.
— Теперь будешь знать, о чём говоришь.
Я упираю ладони в столешницу.
— У меня могут быть планы.
— Есть?
Мои пальцы на секунду сжимаются на прохладном краю камня.
— Может быть.
— Значит, нет. В два часа буду здесь.
Он проходит мимо, но возле двери останавливается и оглядывается.
— И часы надень.
— Завтра они тоже не подойдут к одежде.
— Тогда подбери одежду под часы.
— Обойдёшься.
Данил тихо смеётся и выходит из кухни.
Я остаюсь возле острова, смотрю ему вслед и пытаюсь понять, когда он успел стать таким наглым.
Потом вспоминаю, что наглым он был всегда. Просто раньше наглость носила очки, весила килограммов на двадцать меньше и смотрела на меня снизу вверх, когда я вставала на бордюр.
В прихожей родители прощаются. Я выхожу туда, когда тётя Марина уже надевает лёгкое пальто. Она снова обнимает меня и обещает, что теперь семейные ужины будут проходить не реже двух раз в месяц.
Дядя Олег пожимает руку папе и первым выходит на крыльцо.
Данил задерживается возле двери.
— До завтра, мелкая.
— Не называй меня так.
— Хорошо, Крис.
Он наклоняется и обнимает меня. На этот раз не поднимает, только крепко прижимает к себе. Его ладонь ложится между моих лопаток, подбородок на секунду касается макушки.
— Я скучал, — произносит Данил тихо, чтобы слышала только я.