Страница 80 из 87
Нужды закрывать глаза и прятаться не было, не тогда, когда Леон завладевал чужим телом. Но все равно на всякий случай он прошел по залу туда и обратно, а после выверенным шагом подкрался сзади и выхватил тонкий томик из рукава плаща. Отпрянул к окну и жадно впился в чернильные строки.
«С каждым днем Софии становилось лучше, и вскоре она окончательно поправилась».
Уверенные, размашистые буквы, смазанные лишь дрожащей рукой летописца. Но перенесенные на бумагу. Целиком.
— И ты не сказал, что у тебя получилось?
— Леон, — почти прорычал Лето, двинувшись к нему навстречу.
Тот в страшном вальсе хаотично двинулся по залу, путая следы.
— Раз уж получилось, пора довести дело до конца. — Леон шагнул к стене с зажженным факелом, на ходу обнажил острую рукоять трости. — Давно пора было это сделать.
* * *
Первое, что почувствовал Многоликий, когда вернул контроль над телом, был неистовый жар на коже. Опустил глаза и увидел, как на летописи в его руке огонь, смешанный с кровью, проглотил чернильное имя: София.
Он все смотрел и смотрел, оцепенев и забыв о боли. А рядом, белее мрамора, как изваяние стоял летописец с дремавшей дочерью на руках. И в глазах его вместо прежней искры жизни отражались всполохи пламени.
* * *
Я помню. Так ясно, словно это было вчера.
Мягкий овал лица твоей матери, румянец, густо укрывавший щеки, когда она смотрела на меня, озорной блеск в глазах, вмиг рушивший все мои рациональные доводы. Ее ладонь, ищущая мою в минуты волнения. Ее дыхание и мягкий шепот, дарующий слова, предназначенные мне одному и оттого самые ценные. Мы рисковали, доверяя друг другу свои сердца так беззаветно, ведь у всего есть не только начало, но и неминуемый конец. А у летописца есть еще и нечто более жестокое на этом пути: забвение. Но она верила в меня, верила в нас и в тебя, тогда еще не рожденную.
Как же ты на нее похожа…
Я потому и не искал ее на страницах прошлого, не рвался в туман, который еще хранит эхо ее голоса. В этом не было никакой нужды. Я и без того видел ее каждый день в тебе, ее продолжении.
Я помню каждый день, проведенный с ней. А после — каждый день, проведенный с тобой.
И помню себя рядом. Как был счастлив, как любил, как оберегал. Помню каждую историю, рассказанную тебе перед сном, каждый твой чудной вопрос, который даже самого искусного летописца поставил бы в тупик, помню твое самозабвенное доверие и чистую любовь.
Я бы повторил каждый свой шаг, каждое решение и каждую ошибку, потому что они привели меня к вам.
И теперь я могу помнить вас вечно, даже когда самого себя… отпускаю.
* * *
К обветшалым статуям семи Хранителей, возвышавшимся серой грядой над замерзающей рекой, где с первой нитью и с первой летописью предстояло сплести время заново, Роб пришел не первым.
Леон, устроившись у каменных ног, склонился над грудой сваленных обломков и перебирал их с тошнотворным упоением.
— Невозможно, — выдохнул Роб, глядя, как чудовище, терзавшее его душу томительную вечность, снова предстало перед ним во плоти.
— А вот и ты! Я уже думал, сбежать от меня решил.
— Зачем тебе все это? — крикнул Роб в попытке заглушить вой нарастающего ветра. — Оставь прошлое в покое, тебе мало того, что ты уже натворил?
Леон поднялся и черной тенью двинулся к Робу.
— Ну что ты, мы ведь только начали, маленький повелитель времени.
Роб дернулся от его слов как от удара.
— Смотри, чего мы уже достигли! Сломали старое, чтобы создать новое, — его черные глаза зажглись пламенем. — Весь мир — идеальная, податливая материя. Нужно только воссоздать то, чего старые остолопы испугались, уничтожили и запрятали. Всего один камень — и я возведу восьмого Хранителя. И тогда никто не посмеет сказать, что моя магия, его прямое продолжение, неправильна, противоестественна.
— Леон, восьмой — твоя нелепая выдумка. Эксперимент. Его не должно было существовать. Я видел своими глазами, проживал столько раз, по твоему же приказу!
— Может, так и было раньше, — нараспев произнес Леон, презрительно вскинув взгляд к вершинам статуй. — Но не ты один докопался до природы своей магии. Пока ты плел паутину в подземелье, Лето, бедный Лето так надеялся спасти свою дочь, что сочинил новое прошлое. И у него получилось! — Леон расхохотался, и безжалостный ветер разнес эхо его хохота по умирающей долине.
— Это невозможно. — Роб отшатнулся, и только порыв ветра удержал его на ногах, толкнув в спину.
Леон достал лист бумаги и торжественно вытянул руку.
— Мы отправимся с тобой в последнее путешествие, маленький повелитель времени. И там сотворим новую материю. А после ты сделаешь то, что и так собирался — сплетешь все в нужном порядке, нить к нити, бусина к бусине. Ты же сам этого хотел, разве нет?
— И сделаю, но без твоего вмешательства.
Роб решительно вскинул руку, закрыл глаза и ощутил нити вокруг. Они охотно отозвались, натянулись вокруг его тела и зажужжали, а после ясно проступили перед глазами.
В тот момент Роб понял, что проиграл.
Вместо властной змеиной нити Леона он увидел податливый ручей, льнувший к его ногам как к старому другу.
Леон расхохотался.
— Понял теперь?
Роб подхватил невесомую нить, слабую, почти не пульсирующую, и обратилась к ней как в живой.
— Я знаю, что ты меня слышишь. Сопротивляйся, — настойчиво прошептал он. — Я верю, ты сможешь, пожалуйста.
Под продолжавшийся хохот тело Леона подернулось рябью и рухнуло на землю.
— Сопротивляйся!
Хохот перешел в чудовищный крик, а после лживая личина Леона уступила истинному хозяину этого тела. Роб ужаснулся переменам в друге: он казался сильно старше своих лет, истерзанный собственной магией. Но все же это был он, человек из его детства. И теперь, увидев его снова, Роб забыл обо всех проклятьях, что когда-то в сердцах насылал на него.
— Привет, Ник.
Многоликий приподнялся на локтях и со знакомой юношеской насмешкой хрипло произнес:
— Снова выдали глаза?
Роб покачал головой с горькой улыбкой.
— Не в этот раз. Глаза у вас похожи, а вот нить, как и сама твоя суть — другая.
Роб помог ему подняться.