Страница 79 из 87
София, босая, в белом измазанном платье, замахивалась кувалдой и впечатывала ее в стену с силой, невозможной для ребенка. Ее ноги были разбиты в кровь, руки исцарапаны, но лицо… лицо искажала торжественная, пугающая улыбка.
Многоликий совершенно потерял дар речи. Кое-как собравшись, он сделал еще шаг и сквозь столб пыли разглядел за Софией зеленое пятно. Летописец тоже был здесь. Сперва он стоял неподвижно, пока его дочь сбивала руки в кровь и разваливала стену замка. И лишь когда Многоликий в деталях рассмотрел происходящее, Лето опустился на колени, расправил перед собой летопись, и перо с протяжным скрипом скользнуло по пергаменту.
«Записывает то, что вижу я, — подумал Многоликий. — С Софией что-то не так».
Он собирался что-то сказать, но замер на полуслове, когда София опустила кувалду и посмотрела в сторону летописца, а затем резко повернулась в сторону Многоликого. Пыль припала к земле, и в белесом мареве Многоликий разглядел злые глаза. Каждый шрам на его теле отозвался огненной вспышкой. Эти глаза. Такие похожие на его собственные.
— Что здесь происходит? — Многоликий всеми силами удерживал самообладание.
Вдруг ошибся?
— София, ты что творишь? Лето, ты совсем рехнулся?
Девочка медленно склонила голову на бок и оскалилась. Выражение выглядело чудовищно на лице ребенка.
— А я все думал, когда ты догадаешься.
Многоликий едва не выпустил трость из дрогнувшей руки.
— Лето, что здесь происходит?
Лето отложил перо, и, как показалось Многоликому, только тогда смог выдохнуть.
— Мне очень жаль, — скорбно произнес он, руки его безвольно упали на колени.
— Что. Здесь. Происходит, — зло процедил Многоликий.
София, явно наслаждаясь мучениями обоих, продолжала неестественно улыбаться и не спешила вступать в разговор.
— Он обещал спасти ее. Я не мог поступить иначе. Я… — Лето замер, борясь с эмоциями. — не знал, что все обернется вот так, — он обречено вытянул руку в сторону дочери.
— Вот так? — бесцветным голосом отозвался Многоликий.
София нетерпеливо помахала перед собой кувалдой.
— Хватит разыгрывать цирк, — девичий голос звучал низко и хрипло. — Я смотрю, за столько лет ума в тебе не прибавилось.
Нога Многоликого непроизвольно дернулась от нервного тика, запустив волну боли по телу. Сомнений быть не могло, перед ним в теле ребенка стоял его…
— Отец, — выдохнул Многоликий, и мир перед глазами загустел и рухнул в пропасть.
— Наконец-то до тебя дошло. Так даже лучше, это тело меня утомляет, даже кувалду толком держать не может.
Многоликий взметнул трость и остановил Софию, ткнув наконечником в грудь.
— Не смей даже прикасаться ко мне, чудовище.
— И это все, что ты хочешь сказать отцу спустя столько лет?
Этот взгляд, пусть и направлен был чужими глазами, парализовал его. Волна паники ударила о ребра, но безвольное тело не сумело противиться, даже когда детская рука стальной хваткой схватила его ладонь. Уже от одного прикосновения в глазах потемнело, пол качнулся и накренился так, что Многоликий едва удерживался на ногах. А следом что-то острое прочертило кривую линию на коже.
Эта боль была ему знакома. Ничто и никогда не могло сравниться с ранами, нанесенными отцом. С его
уроками
.
— Впусти, — прозвучал голос теперь не Софии, а Леона. — Впусти меня, — не то отголосок проклятого воспоминания, не то оживший теперь кошмар.
Кровь вскипела, почуяв дух создателя.
— Отец, — застонал Многоликий, но, кажется, не вышло издать и звука.
А после, как уже случалось прежде, черная тень подхватила его сознание и потащила, потащила в глухую темницу, спрятанную глубоко в его безвольном теле.
Стало тихо. Пусто. Холодно. Многоликий, теперь умещавшийся в крошечную искорку света, устало закрыл глаза.
* * *
Новое тело Леон примерил как свое, с нескрываемым облегчением. В конце концов Николай и был его продолжением, плотью от плоти, хоть и была эта плоть испещрена свидетельствами бесчисленных перевоплощений, куда более изощренных, чем мог себе позволить даже сам Леон.
София лежала без чувств на коленях летописца, баюкавшего истерзанную чужим сознанием дочь.
— Возвращайся к работе, — брезгливо бросил Леон. — Настало время переписать историю и разбудить маленького повелителя времени.
Летописец дрогнул.
— Что? Ты что-то знаешь?
Но летописец молчал, прижавшись лбом к ребенку, и монотонно раскачивался. Вперед-назад, вперед-назад. Леон проковылял к столу и оцепенел.
Сегодняшняя летопись велась от лица Роба.
— Какого хрена?
Леон метнулся к летописцу и тряхнул его за плечо.
— Что это все значит?
Летописец приподнял голову и уставился молочным взглядом под своды потолка.
— То, что уже Анна нашла его, — устало проговорил он. И скоро все закончится. — Лицо дернулось отголоском скорбной улыбки.
— У тебя была всего одна задача. Отвлечь ее. Отвлечь, пока я не найду все осколки. Или ты забыл про наш уговор, забыл, почему твоя дочурка все еще жива?
Летописец направил невидящий взор удивительно точно прямо на Леона.
— Я больше не стану тебе помогать. И не позволю больше даже прикоснуться к Софии.
— Вот как… — Леон отступил, с трудом подавив желание тут же размозжить летописцу череп. Рано. Слишком рано. Он еще ему нужен. — Ты забыл, что твоя дочь теперь мое творение? Ты не смог написать ей новую судьбу, а вот моя магия, моя кровь подарили ей жизнь. Символично, что именно я ее теперь и отниму, не находишь?
Лето выглядел жалко. Прямо как в тот день, когда впервые обрел дар летописца. Только теперь вместо лихорадочных движений был, напротив, чудовищно медлителен, как будто ежесекундно боролся с собственным телом. Он все также сидел, укрывая дочь плащом, и только крепче прижимал ее к себе. Но было в нем что-то странное, новое. Решимость, прежде таявшая, когда речь заходила о Софии.
Летописец его больше не боялся.
Леон снова рванул Лето за плечо, и тот вынужденно поднялся, не выпуская из рук Софию. Край рукава задрался и обнажил пальцы, искореженные попытками записать ложную историю. А вместе с ними из-под одежды выглянул клочок бумаги.
Уверенность, с которой летописец держался, опрометчивое бесстрашие, такое несвойственное ему прежде. Догадка сладостным предвкушением разлилась по телу. Неужели получилось?