Страница 78 из 87
Глава 18
Отец и сын
— Ты нашел последний осколок?
Лето, не потрудившись снять одежду перед погружением, выбрался из воды с пергаментом в руках, не тронутым влагой. Лето мог ориентироваться только на голос, а потому ждал, когда Леон сам его найдет. Пергамент выхватили из рук откуда-то снизу, и Лето пробила дрожь от осознания, что перед ним его собственная дочь. Он с трудом высвободился из насквозь мокрого плаща и нащупал за статуей сверток с сухой одеждой, но переодеваться не спешил, опустился на холодную плитку и припал спиной к каменному летописцу.
— Наконец-то! — пропел девичий голос. — Я столько окучивал твоего старика, чтобы раздобыть его, что в конечном итоге пришлось с ним покончить. Рад, что ты оказался сговорчивее.
— Что ты сказал?
Лето уже и не думал, что еще может чувствовать так сильно, так ярко. Легкие шаги прошлепали по влажной плитке. Лето узнал этот звук. Он раздавался, когда София радостно пританцовывала.
— Что ты сказал? — с нажимом повторил он, но вместо нарастающей злости почувствовал, как оцепенение скользнуло под кожу.
Лето застыл.
Нет, только не сейчас!
Вдохнул глубже, запечатал остаток эмоций.
— А? Ах да, ты же не знаешь. Ловко я все провернул, твоему папаше и так немного оставалось, я только его… кхм… подтолкнул.
Все было неправильным. Нежный голос Софии, произносящий чудовищные слова, звук ее шагов, принадлежащий теперь другому.
Лето опустился на колени, не в силах совладать с собой. Еще один вдох. Он сможет. Надо продержаться еще немного. Ради нее.
— Ты поэтому тогда пришел ко мне? Знал, когда я начну видеть?
София рассмеялась звоном злых колокольчиков.
— Эх, летописец, думал, я так хотел спасти твою дочь, что предпочел провести вечер, наблюдая как ты измазываешься в грязи, борясь со своей природой? Жалкое было зрелище. А впрочем… сейчас ничуть не лучше.
— Замолчи! — крикнул Лето и прижал кулак к груди, ощутив морозную хватку вокруг сердца.
Руки дочери опустились на его плечи, и Лето вздрогнул, не услышав ее шагов. Невозможность видеть глазами дочери съедала его изнутри.
— Твоему отцу уже давно было плевать на тебя. Как и на других, к слову. Я пытался найти к нему подход, но он хоть и шевелил ногами, а был не сговорчивее каменной глыбы. А после умерла твоя жена, и дочь вот-вот отправилась бы следом. Бедный Лето, каким несчастным ты был, каким уязвимым, — тонкие пальцы впились в кожу, и Лето едва удерживался, чтобы не оттолкнуть Леона в теле Софии. — Видел бы ты себя со стороны! Хотя стой. — Леон убрал руки и расхохотался. — Так ты же все и видел. Небось жалел себя.
Лето сцепил зубы до скрежета. Не сейчас. Еще не время.
— Ты бы сжег библиотеку дотла, только бы спасти ее.
Снова шлеп, шлеп, шлеп, танцевали ножки по лужам.
— Отпусти ее, — взмолился Лето. — Я же сказал, что сделаю все, что нужно. Сжечь библиотеку? Переписать каждую летопись, пока обман не станет правдой? Только скажи. Я сделаю все, только отпусти.
— О нет, мы подожгли все, что нужно. А теперь, собрав все осколки, нам всего-то надо… разрушить одну стену.
— Что?
— Какой же ты глупый, летописец… ты же сам сто раз рассказывал ей сказки на ночь про летописи, что велись прямиком на камне. Я нашел как раз такую. Эти остолопы додумались запечатать истребление мага крови здесь, на стенах замка, у всех под носом.
— Ты сошел с ума…
— Нет, — голос прозвучал совсем близко и непривычно низко для Софии. — Я всего лишь пытаюсь восстановить справедливость. Шесть сотен лет назад Совет заигрался в судьбу и создал того, кто по силе мог бы сравняться со старыми богами. Восьмым Хранителем. Вот только они струсили, уничтожили то великое, что сотворили обманом. Вот только они просчитались. Пропустили одного ребенка. Отца моей крови.
— Этого не может быть… все это россказни для детей. Я знаю. Я способен отличить выдумку от истории.
— Правда? — Леон усмехнулся. — Тогда почему же эта, как ты говоришь, сказка записана летописцем? Что молчишь? Все, летописец, абсолютно все — реальность. Каждая легенла в комнате твоей дочурки. Каждое слово. Нагло украденное и спрятанное в пыльных кулуарах библиотеки. Ты даже не представляешь, сколько еще здесь секретов. Даже для тебя, всевидящего летописца. Не веришь? Посмотри на своих каменных предков. Уверен, что каждый из них за всю историю был непогрешим? Думаешь, они были лучше тебя?
— Хватит, — Лето поднялся. — Я услышал достаточно. Что от меня нужно?
Шлеп, шлеп, шлеп.
— Не знаешь, где найти кувалду?
* * *
Его разбудил грохот. Стены дрожали и ходили ходуном, словно их пытались выдрать с корнем.
«Наконец-то все закончится», — ворвалась первая мысль.
Многоликий окинул взглядом комнату, ожидая, что из-под двери вот-вот вытянется белесая лапа тумана. Он ждал. Отсчитывал про себя мгновения. Может, сейчас?
Но грохот продолжался, и вскоре Многоликий расслышал в нем ритм. Он поднялся и подошел к окну, ожидая увидеть что угодно: обвал, разрушенные башни, лопнувшую землю или высохшую реку, но никак не того, что увидел на самом деле: утро было совершенно обычным, спокойным, неторопливым. Туман тоже дремал, мерно раскачиваясь белесыми волнами. Засмотревшись на левый берег, Многоликий не сразу заметил движение. Две тени скользнули вдалеке, не то птицы, не то мираж.
Удар. Еще удар. Многоликий поморщился от головной боли, и наваждение исчезло.
— Какого хрена, — крикнул он, но голос затонул в усиленном грохоте.
Наспех одевшись, он пропустил ежедневный ритуал, с которого обычно начиналось его утро, и вышел из комнаты, так и не скрыв многолетние шрамы.
Звук раздавался из соседней башни, откуда-то сверху, недалеко от библиотеки. Опираясь на трость, Многоликий взбирался по лестнице, на ходу проклиная всех, кого только мог вспомнить. Пустая колба болталась на шее, раскачивалась от неровных шагов и насмешливо била в грудь, напоминая о вечной жажде. Трость то и дело соскальзывала с узких ступеней, и нога выла нестерпимой болью.
— Только попадись мне, — почти рычал Многоликий. — Иссушу до последней капли.
Жажда чужой силы отозвалась колким ударом внутри, горло засаднило от сухости, унять которую под силу было только украденной жизни.
Коридор утопал в пыли. Прижав рукав к лицу, Многоликий проковылял к источнику шума. Ощущение сна снова накрыло его. Иначе как было объяснить то, что он видел?