Страница 61 из 87
Глава 13
Искупление
Вены обожгло пламенем. Хоть оно и было ненастоящим, причиняло вполне себе реальную боль. Эта боль успокаивала, заглушала другие раны. Интересно, вот так и ощущалась настоящая нить? Или это его попытки обмануть время вызывали сопротивление у магии? То, что он пытался сделать, было противоестественно. А впрочем, как и он сам.
— Сильнее, — процедил он, сжимая край кушетки свободной рукой.
Мир, дребезжащий светом жаровни, через полусомкнутые веки качнулся и поплыл, и тело его горело, плавилось и растекалось следом за сознанием. Он вспоминал уроки отца, как сперва латал на теле мелкие ссадины и царапины, затем как ему впервые удалось оказаться выше, тогда, кажется, сломались первые кости, а после он перенял личину отца — нехотя, не мог иначе, так было проще, примерить лицо, которое он видел перед собой постоянно.
Так тело стало глиной сперва в руках его создателя, а после Многоликий научился лепить самого себя.
Потеряв ощущение целостности, как это бывало во времена сложных трансформацией, он какое-то время поддавался потоку, растворялся в нем и пересобирался заново, пока не услышал глухой отдаленный стук.
Тук. Тук. Тук, тук, тук. Тук, тук, тук, тук, тук.
Заныл кулак. Его кулак. В его теле.
Ухватившись за это ощущение, он притягивал сознание сперва к шершавой коже, затем костяшкам, венам, мышцам, вспомнил, что у него есть не только кулак, но и рука, ощутил жесткую поверхность, в которую вжимались его лопатки и бедра.
Тук. Тук. Тук.
Тук, тук, тук, тук, тук.
Это я. Это мое тело. Я все еще здесь.
Открыл глаза, и в тот же миг истошный крик оглушил его. Почему-то саднило и горло.
Он попытался сесть, по крайней мере ему так показалось, но комната перед глазами не сдвинулась, все также с потолочных муралов на него взирали маги материи, которые, в отличие от него, были в состоянии создать что-то настоящее, не лишаясь при этом конечностей. Многоликий со стоном перевел взгляд на левую руку, даже движение глаз отзывалось болезненной изморосью.
То, что прежде было его рукой, теперь было туго перевязано и скорее напоминало культю. Волна тошноты подступила к горлу. Лучше бы он не возвращался в сознание…
— Получилось? — хрипло спросил он, снова уставившись в потолок.
Перед глазами замаячило раскрасневшееся лицо, как его звали? К… Карл? Или Кайл?
Тук. Тук. Тук.
Я же все еще здесь?
Как можно было отдать в распоряжение свое тело тому, чье имя даже запомнить не можешь?
Тук.
— Две нити, господин, пришлось остановиться, иначе вы бы потеряли руку.
— Я же говорил вытягивать сколько можете, — зашипел Многоликий.
Они повторяли эту процедуру уже третий раз, и он не уверен, сколько еще решимости у него осталось, прежде чем он сам сиганет в туман, чтобы только положить всему этому конец.
— В этот раз вышли крепкие, надеемся, полотно их примет и поможет выиграть время.
Если все окажется зря, в следующий раз на нити пущу вас, идиоты.
Он же сказал это вслух?
— Вам нужно поспать, — лицо исчезло, рисунки на потолке дернулись и поползли, наслаиваясь один на другой и смешали краски в одно неразборчивое пятно.
Когда он заметил чужое присутствие, боль уже обосновалась в каждом уголке его тела. Многоликий медленно сел, скрыл продрогшее обнаженное тело одеялом.
Анна стояла в дверях, прожигая его взглядом, Многоликий сперва вспыхнул от раздражения, но что-то в ней привлекло его. Ненависть, с которой она на него смотрела. Многоликий глухо рассмеялся. Вышло жутко даже для него самого.
Анна отвела взгляд, отстукивая ботинками какой-то странный ритм.
— Хватит. Голова болит, — бросил Многоликий и соскользнул с кушетки, вложив больше сил, чем у него было, чтобы не показать, какую боль ему причинила эта попытка в прыткость. — Зачем пришла?
— Вообще-то хотела сказать, что ненавижу вас.
— Интересно… все еще обижаешься за птицу?
— Не за себя, — Анна подняла взгляд, в котором теперь поселилась упрямая строгость. — Но теперь вижу, что вы и сами себя не очень любите, раз пошли на такое. — Она указала в его сторону, а потом уронила руку вдоль тела. — Что это вообще такое было?
— Бестолочи, говорил же никого не пускать.
— Вы страшный человек, — тихо сказала она, подойдя ближе. — Хотя не уверена, что вы вообще человек.
Я и сам не уверен.
Многоликий метнул на нее колкий взгляд, хоть это он не успел сказать вслух?
— Вы пытались сделать нить из… своего тела? Как это вообще возможно?
— Как и отрастить парочку перьев, чтобы произвести впечатление, птичка.
— Ваша рука будет в порядке?
— С каких пор тебя интересует мое здоровье? Я и краску с лица еще не отмыл, трачу силы на маскировку.
— Краску? — Анна поглубже спрятала руки в карманах плаща.
— Да, ту, которой ты меня облила.
— Но я облила портрет…
— В котором в тот момент и хранился мой истинный облик.
Анна кивнула, будто все поняла, вот только лицо ее все еще выражало недоумение.
— Это поможет? Нити, которые из вас вытащили.
Многоликий подошел к окну и ухватился за спасительный подоконник, чтобы не упасть.
— Нет. Но я не мог не попытаться.
— Как не могли тогда не подтолкнуть Роба на массовое убийство?
Новый импульс боли принес пугающее удовлетворение.
Тук. Тук. Тук.
— Значит, дочитала. И пришла обвинить меня во всех преступлениях. Что ж, давай. Можешь оставить парочку синяков, если найдешь свободное место.
— То, что вы сделали, — отвратительно.
Многоликий повел плечом и тут же пожалел об этом, почувствовав россыпь игл по всей руке.
— У меня были на то свои причины.
Анна подошла слишком близко, стало тесно, слишком тесно, и Многоликий с трудом подавил инстинктивное желание ее оттолкнуть.
— На самом деле я пришла задать три вопроса.
— Значит, обойдемся без истерик, хорошо.
— Первый. Зачем вы это сделали? Но теперь я не уверена, что вы способны ответить честно.
— Тогда перейдем ко второму?
— Как вам живется с этим?
Многоликий подавил приступ кашля.
— Риторический вопрос. А третий?
Анна медлила. За свою жизнь Многоликий примерил столько масок, что безошибочно мог определить, когда маску надевал кто-то другой. И теперь, впервые за их знакомство, ему показалось, что он увидел Анну настоящей. Беззащитной и напуганной.
— Что если, — она запнулась, борясь со словами: — что если мне не стоило его искать?