Игла и Веретено [СИ

Глава 11

Друг (часть первая)

Запах дыма и гари тянулся из библиотеки по всей башне летописцев и протягивал щупальца в общие залы, не позволяя забыть об очередном случившемся пожаре. Находиться внутри библиотеки и вовсе было невыносимо. Остатки дыма щипали глаза, от запаха скручивало желудок. Но несмотря на это две фигуры проглядывались через пелену безвозвратно сгоревшего прошлого: отец и дочь.

Они работали так слаженно, предугадывали действия друг друга, дополняли, что невозможно было вообразить, что один из них слеп, а другой — еще ребенок. Вместе они методично собирали летописи, разбросанные по желтым каменным дорожкам, выуживали их из ручьев, сортировали, восстанавливали, возвращали прежний порядок жизни. Их тандем скорее напоминал танец, и обоим не нужно было ни слов, ни музыки, они понимали друг друга просто находясь рядом. Анна, завороженная увиденным, так и простояла у двери, пока не спохватилась, что вообще-то пришла предложить помощь. Стоило ей поднять первую летопись, которая вот-вот могла угодить в ручей, как две пары глаз пронзили ее насквозь. Сперва обернулась София, расплывшись в улыбке, а следом — Лето. Капюшон сполз с его лица и обнажил тусклый оттенок испуга. Анна замерла с летописью в руке и очнулась только когда София перехватила бумагу одной рукой и водрузила на стопку, которую удерживала второй.

— Я пришла помочь, — сказала Анна, когда Лето снова спрятал беспокойство в одеяниях летописца.

— Мы почти закончили, — ответил он с болезненным равнодушием, а после, смягчившись, повернулся вполоборота и добавил: — Я ценю твой порыв, Анна. И все, что ты сделала сегодня. Для нас и для Филиппа.

Лицо Софии озарилось любопытством, и Лето вовремя замолчал, видимо, не желая слишком пугать дочь деталями произошедшего.

— Подойди, — обратился он к ней, нащупал ладонями плечи и присел напротив: — Ты мне здорово помогла. Без тебя я бы точно не справился так быстро. Но уже поздно, пора готовиться ко сну. Я зайду позже, почитаю тебе, ладно?

София прильнула к отцу и поцеловала его в щеку, а после выпорхнула из библиотеки, оставив их наедине. Лето какое-то время повозился с бумагами, уже не так ловко и без прежнего энтузиазма. А после подошел к окну, откуда открывался вид на вечернюю долину. Сперва Анне показалось, что про нее и вовсе забыли, шальная мысль закралась: что если затеряться здесь среди стеллажей и поискать записи Роба самой? Она огляделась, лабиринты летописей уходили далеко вдаль, охраняемые статуями, чьи взоры, казалось, следили за каждым ее шагом. Она поежилась и тоже подошла к окну.

— Он все-таки это сделал, дурак, — Лето заговорил неожиданно, и Анна вздрогнула от его голоса.

— Дурак, — со вздохом ответила Анна. — И все же… — она качнулась и прижалась плечом к оконной раме, не выдержав тяжести навалившейся усталости. — думаю, на его месте я бы поступила так же. Хотела бы поступить так же. Тосковать по кому-то так сильно, чтобы… — она осеклась и перевела взгляд в сторону туманной долины. — Все закончилось хорошо, для Филиппа, по крайней мере, но повторять я точно никому не советую.

— Ты в порядке?

Анна замялась, не зная, что ответить на этот вопрос. В порядке ли она? После того, как едва не погибла в тумане по вине Филиппа? После того, как туман забрал так много времени и сил? В порядке ли она после того, как увидела худшее из возможных прощаний с родным человеком?

— Да, устала только. Ты, наверное, хочешь узнать, что случилось в тумане?

— Если ты готова рассказать.

Анна кивнула, но быстро опомнилась. Она рассказала все, что случилось этой ночью, поначалу пыталась придерживаться плана, предложенного ей самой Филиппу, но Лето перебил:

— Я видел все, что было до тумана и слышал ваш разговор после, глазами Филиппа. Так что, будь так добра, говори со мной без лукавства. Я не выдам лишнего, обещаю.

И Анна выложила все как на духу, с каждым словом испытывая приятное опустошение, словно ее память теперь записана в сознании летописца и ей не нужно одной тянуть это бремя.

Какое-то время они стояли в тишине, каждый думал о своем, пока Анна не заговорила снова.

— А ты? Ты в порядке?

— В каком смысле, — в бесцветном голосе проступило удивление, и Лето даже обернулся.

— О вас с Софией говорят всякое, я слышала. Это жестоко, они не должны…

— Анна, — Лето перебил ее, вернув безразличие в голосе. — Все они бесконечно правы, каждый из них. И моя вина, что я слишком долго держусь за свою прежнюю жизнь.

Анна раздраженно выдохнула.

— Ну уж нет, так не пойдет. — Она потянулась вперед и спешно, чтобы не встретить сопротивление, сорвала капюшон.

— Что ты делаешь? — уставшее лицо дрогнуло в удивлении.

— Хочу видеть, с кем разговариваю, — она выдержала красноречивую паузу. — Я — случайный прохожий. Поэтому, будь так добр, бросай притворяться, терпеть этого не могу.

— Анна, — сказал он тихо, почти умоляюще, и от того, как изменился его тон, в груди что-то надломилось.

Лето отстранился, покачал головой и перевел невидящий взгляд в сторону тумана.

— Ты разговариваешь с летописцем. Это все, что тебе надо знать.

— Всего лишь летописец, как же, помню, — Анна сделала еще шаг и коснулась его руки.

Он отреагировал не сразу, и Анна устыдилась своей бестактности, но прежде чем успела одернуть руку, Лето вдруг сжал пальцы, укрыв ее ладонь. Спустя долгий миг тишины она заговорила:

— Хотела бы и я любить и оберегать кого-то так сильно. Идти наперекор самой судьбе ради этого человека. Твой дар — не перо и пергамент, твой дар — любовь. К дочери, к жизни, к себе, в конце концов.

Пальцы Лето задрожали, и Анна укрыла их второй ладонью.

— Не позволяй никому торопить тебя. Живи и чувствуй так долго, как только сможешь. Не ради дочери или кого-то еще, а ради себя самого, — Анна жадно всматривалась в его лицо, с которого теперь схлынула пелена безразличия. — Ты важен не потому, что можешь видеть то, чего не видят другие, а потому что ты один такой, Лето. И такого, как ты, никогда не было и никогда больше не будет. И если весь мир затянет проклятым туманом, в этом не будет ни капли твоей вины.

Продолжать Анна не смогла, горло сковали слезы, плечи задрожали. И в следующий миг Лето одним жестом прижал ее к себе.

— Спасибо, — сказал он, и в одном этом слове было столько жизни, что все остатки собранности растаяли, и Анна заплакала, уткнувшись ему в плащ, оплакивая то ли участь Лето, то ли свою.

Они долго стояли так, пока слезы не высохли у обоих, и у Анны не заныли ребра.