Страница 32 из 87
Летописцев всегда изображали каменными изваяниями с пером в одной руке и пергаментом в другой, и теперь Анна понимала, почему. Отстраненный, полуподвижный, в нем слабо чувствовался человек. Даже говорил он как-то не так, слишком ровно, слишком бесцветно, слишком равнодушно.
История не помнила ни одного имени, ни одного лица, ничего, что отличало бы одного от другого, а потому в народе ходили слухи, что могло и не быть никакой сменяемости в роду, а сам летописец, ныне живущий, и есть тот самый, первый, который и начал записывать историю мира. Были слухи и о том, что летописец питается одними только книжными червями и молью, а чернила делает из крови своих же детей. Анне всегда казалось, что это глупые страшилки, но сейчас, глядя на непроницаемую фигуру перед собой, она могла поверить во что угодно.
— Я проведу тебя, — летописец вытянул лампу и разогнал тени между ними. — Только у меня есть одна просьба.
Анна сделала шаг назад. Еще один. Рука нащупала распахнутую дверь.
— Можешь ли ты говорить со мной? Обычно я вижу глазами других, но твои, — ткань капюшона пришла в движение, словно летописец покачал головой. — Твои отчего-то мне недоступны.
Анна перестала дышать, отдавшись страху целиком.
— Ты же здесь, Анна?
Ее тело было готово к побегу, натянуто, как пружина. Она могла бы сбежать прямо сейчас, спрятаться или на худой конец сигануть в окно, и будь что будет. Но вместо этого она заговорила, не узнавая собственный охрипший голос:
— Я здесь.
— Хорошо. Можешь переодеться, в шкафу твоя одежда, ее постирали и высуши…
— Кто-то трогал мои вещи? — оборвала его Анна.
— Они в целости и сохранности, — сказал летописец и с нажимом добавил: — Я
проследил
.
Анна ринулась в комнату, распахнула шкаф и принялась наощупь перетряхивать все вещи: одежду, дорожную сумку, плащ. Артефакты звенели и бренчали в дрожащих руках, в нос ударил запах трав и эликсиров, но только почувствовав тепло когтя на ладони, Анна смогла немного успокоиться. Она спешно переоделась, спрятала коготь в потайном кармане рубашки у груди, и, ощутив навалившуюся усталость, сползла на пол. Зарылась лицом в ворох перьев, бережно уложенных вдоль свернутого плаща, и только теперь позволила себе улыбнуться.
Предвкушение скорой разгадки теплом разливалось в груди, тихим перезвоном расшатывало оковы страха. Перед глазами то и дело рисовалось лицо юного Роба, бледное и уставшее, озаренное в миг узнавания. И голос, пленивший ее сердце и звучавший самой желанной мелодией на протяжении стольких лет, наконец ожил. Не мираж и не выдумка, реальный человек, прошедший с ней через сотни зацикленных дней. Еще немного — и они наконец-то преодолеют эту пропасть между ними, размером с самую вечность.
Летописец терпеливо ждал ее снаружи и даже не сменил позу.
— Я готова, — подала голос Анна, вспомнив о его просьбе.
Он повел ее по узкой лестнице, спрятанной в одном из арочных углублений в конце коридора. С каждым пролетом стены бледнели, пока полностью не сменились желтым камнем. Их усеивал бесконечный строй неясных слов, соседствующий с горными пейзажами, рисунками магических изобретений и артефактов, башен, алтарей, фрагментов из легенд. Одна из зарисовок сразу привлекла внимание. То, что на стене изображалось божество, сомнений не было. Широкий размах крыльев, вспышки золота на краях перьев, взгляд, проникающий под кожу. Нарисованная Орлица пролетала над семью фигурами, у их подножья маленькие люди склонили колени и лбами касались земли.
Анна присела на корточки, чтобы рассмотреть рисунок поближе, пробежалась пальцами по статуям Хранителей. Казалось, рисунок не просто запечатлел историю, а запечатал настоящий прожитый фрагмент, нашедший вечную жизнь в этих стенах. Сквозь рисунок сочилась сила и энергия, каждый изгиб одеяний словно приходил в движение от порывов ветра, хоть и был выточен из камня. И от того больнее было вспоминать состояние каменных исполинов теперь, когда они пошли трещинами и поросли мхом. От изучения рисунка Анну отвлек голос.
— Я не слышу твои шаги.
Она решила, что обязательно вернется сюда днем и тщательно все изучит. А заодно поищет упоминания и об Орлице. Вдруг в древних летописях сохранились следы ее человеческой жизни? Если, конечно, предположить, что легенды правдивы.
— Что ты ожидаешь найти в библиотеке? — раздалось впереди, словно Летописец прочел ее мысли.
Анна стушевалась.
— Я ищу человека. Знаю, звучит глупо, но я точно знаю, что он жив. Не могу объяснить, откуда, просто знаю. И если бы я могла взглянуть на летописи…
Анна не договорила. Перед ними выросла тяжелая двустворчатая дверь с огромным металлическим кругом. Он разломился надвое, когда летописец толкнул дверь, оставив по одну сторону полукруга золотое перо, по другую — пергамент.
Торжественный тихий лоск библиотеки завораживал. Лабиринты книжных стеллажей уходили в стороны далеко за пределы взгляда, их сопровождали два ручья, вода в которых мягким сиянием освещала дорожки, вымощенные желтым камнем. В центральном зале рядами выстраивались столы, заваленные книгами и бумагой, а напротив двери во всю стену вырастало витражное окно. Стоило Анне переступить порог, как лампы на столах зажглись, и из полумрака выступили десятки безликих статуй, облаченных в каменные плащи, подобно тому, что носил летописец. Они почти не отличались друг от друга, разве что мелкими деталями в складках одежды или незначительными изменениями в позе, и, казалось, говорили: ничто не вечно, кроме памяти, а память — это мы.
Статуи вполне могли оказаться творениями мастеров материи, если бы не были так похожи на предшественников летописца. Анна перевела взгляд на необычный экземпляр: каменная фигура, в отличии от остальных, сидела за столом, в руке — настоящее перо, на столе — пергамент, пожелтевший от времени и прилично обветшалый.
— Это правда, что летописцы могут жить сотни лет?
— Тот, что сидит, дослужил до двухсот сорока пяти, пока не окаменел прямо за столом, так и не выпустив перо из руки. Достать его тоже не вышло, так и оставили. Так что да, правда.
— Незавидная судьба, — Анна наклонилась пониже к столу, но так и не сумела разобрать написанное.
— К тому моменту он уже давно ничего не чувствовал. Да и смертью это нельзя назвать. Летописцы просто однажды перестают писать. В остальном же между жизнью и каменным существованием разницы нет.