Страница 3 из 87
Лето спустился с лестницы, приставленной к книжному стеллажу, и отряхнул руки. Ушедший день еще теплился крохотным воспоминанием в сознании летописца: отголосок реальности, люди, которые по законам нового мира уже никогда не существовали. Их призраки все еще бродили перед его глазами.
Когда все началось, первым порывом Лето было записать по памяти осколки прошлого заново. Дать вторую жизнь на страницах летописи. Видит Орлица, он пытался. Пытался столько раз! Как одичалый сутками напролет исписывал бумагу, стирал пальцы в кровь, лишал себя сна, еды, общества. Но ничего не выходило. Исчезнувшие дни, даже записанные заново, оставались теперь лишь плодом его воображения. Он пытался их сохранить, пусть так, пусть только у себя в голове, он сумел бы приютить их всех… Но призраки прошлого не просто преследовали его, постепенно они стали вытеснять настоящее, истязали, стирали грани между вымыслом и реальностью. И тогда Лето пришлось принять единственно верный выход — отпустить их, уступить место новой жизни.
Лето опустился на колени у ручья и подслеповатыми глазами всмотрелся в водную гладь. Вместо своего отражения он ясно увидел исчезнувший день: утренняя суета на городской площади, белокаменная башня, собравшая вокруг себя торговцев-ремесленников, пронзительный плач новорожденного, разорвавший тревожное молчание, чья-то разбитая коленка, ссоры, примирения, скука, реки эля в таверне и тихое обещание чего-то важного. Никто так и не понял, что случилось, и едва ли что-то почувствовал. Они все просто исчезли из времени, растаяли, как случайный снег в середине весны. А вместе с ними сломалось и кое-что в настоящем.
Он выпустил воспоминание о сто двадцать восьмом дне лета до последнего шороха, и его поглотила река. Лето не удержался и, наспех закатав рукава, опустил руки по локти в прозрачную холодную воду, почувствовал мгновенный прилив магии, расправил плечи и вдохнул глубже.
Он еще может успеть. Подготовить его. Попрощаться.
Лето решительно поднялся и тут же замер.
— Кто? — Голос вошедшего застал его врасплох.
Первым инстинктом было — бежать. Но куда? Он вдруг почувствовал себя раненым зверем в силках. Может, соврать? Но через пару часов все равно жертва станет известна. Все, что он сделает своим обманом — подарит кому-то страшное ожидание неизбежной кончины. Так тому и быть. Лето коротко поклонился и едва слышно прошептал имя, после чего снова остался в библиотеке один.
* * *
Дыхание жизни в центральной башне ощущалось заметнее. Река, бравшая начало глубоко под сваями, пульсацией магии день ото дня запускала сердце угрюмого замка. Путь от библиотеки в общие залы пролегал по широкой мраморной лестнице, пологим склоном устремляющейся вниз. По ступеням растягивались едва заметные руны, оставленные несколько столетий назад магами материи, искусными архитекторами, создавшими надежный оплот прямо на хребте неприступной горы.
Прежде чем спуститься и успокоить разбуженных пожаром обитателей замка, Филипп незаметно обогнул лестницу, скользнул вдоль темной стены и направился в восточное крыло. Беспокойное сердце постепенно унималось, уступая тихой, теперь уже такой привычной тревоге. Остановился он лишь когда отдаленные голоса за спиной полностью затихли, и неспешно подошел к окну. Утреннее солнце слепило и едва позволяло различить излом реки сквозь мутное стекло. Рама вся была испещрена защитными рунами и, как надеялись многие, надежно охраняла их обитель. Но Филипп больше в это не верил, как не верил и в планы Совета, и в обещания Многоликого найти способ все исправить.
Он поковырял замок ржавым ключом, отпер окно и толкнул раму, подняв облако густой пыли. Голодный ветер подхватил створку и стукнул ее о каменный выступ в скале. Филипп сощурился в ожидании звона разбитого стекла, но оно выстояло, за свой век выдерживало и не такое. Он с трудом протиснулся широкими плечами в окно и вылез на узкий парапет, ведущий вниз по покатому брюху скалы. Страх змеей скользнул под кожу, но Филипп назло жестокой судьбе, назло запретам Совета и увещеваниям тревожных магов, и назло самому себе двинулся вниз.
Все началось около пяти лет назад, а впрочем, точнее будет сказать, что тогда все закончилось. После долгой войны затишье казалось благом, восстание ополоумевшего мага материи подавили усилиями и ценой жизни Мастера Времени, но никто и подумать не мог, что их истинный враг незрим и куда опаснее безумцев, жаждущих власти. Филипп часто вспоминал тот самый момент, когда нить времени, сплетающая прошлое и настоящее, оборвалась. Тогда-то на левый берег и опустился туман. Люди, шагнувшие в него, больше не возвращались. А после стало ясно, что туман скрывает под собой случайные дни прошлого, разбросанные как поверженные фигуры на шахматной доске, запертые в безжалостном круге вечности. Маги узнали об этом худшим из способов: в библиотеке начались пожары. В день, когда воспламенилась первая летопись, из замка пропали шестеро, а вместе с ними и что-то еще, что-то важное, что каждый раз раздражающе маячило перед глазами, но тут же ускользало, стоило только попытаться вспомнить.
Так они и продолжали жить: в страшном ожидании, когда очередной день в прошлом исчезнет, испепелив следом все воспоминания о себе, и каждый раз после пожара в настоящем исчезали люди и предметы, от которых в памяти оставалось только неприятное зудящее чувство, не воспоминание, призрак.
Библиотека хранила свидетельства схожих катастроф в прошлом, которые удавалось пережить и с нуля отстроить новый мир, но случалось это так давно, что и сам летописец не был уверен, где заканчивается история и начинается легенда.
У погибшего в бою Мастера был преемник, мальчишка-бастард с примесью стихийной магии в крови. Говорили, именно он и стал причиной, по которой авторитет Мастера в Совете пошатнулся, и князю Леону удалось собрать вокруг себя несогласных, жаждущих перемен. Выжил ли бастард-полукровка в катастрофе и, даже если Хранители ему благоволили, сумел бы залатать полотно времени в одиночку — на эти вопросы ответов не было, одна лишь надежда, что раз в летописях не описана его смерть, значит, он еще где-то там, затерян во времени, и однажды наберется сил, чтобы повелевать им, как это делал его отец.