Страница 29 из 87
Лето ощутил вспышку боли под ребрами прежде, чем успел заметить удар, за ним последовали и другие. Земля ушла из-под ног. Лето смутно видел чужими глазами, как Многоликий накалил в голубом пламени кочергу и возвысился над ним, теперь обессиленно сидящим на полу. Лето едва успел перехватить кочергу, ладонь обожгло, но он уже почти не ощущал свое тело.
— Этого будет мало, господин, — едва слышно сказал он. — Хотите ускорить отречение и получить бессердечного летописца прямо сейчас — придется разломить грудную клетку и вырвать мое сердце.
Рука Многоликого дрогнула, он осмотрел Лето, будто и правда примерялся, как точнее нанести удар. Но, похоже, передумал, отошел к окну и закрыл глаза. Лето, оставшись в полной темноте, поднялся и по памяти нащупал дверную ручку.
Лето уже собрался уходить, когда услышал слова, брошенные в спину:
— Мне все равно, как именно ты это сделаешь: бросишь нашу птичку в туман собственноручно, заставишь ее разговориться или наконец-то сам прекратишь быть трусом и примешь свое бремя — решать тебе. Но он нужен нам больше, чем ты нужен дочери, Лето. Ты же понимаешь?
Летописец помедлил.
— Понимаю, — наконец сказал он и скрыл непроницаемое лицо под широким капюшоном, после чего вышел из кабинета.
Последние слова Многоликого пульсировали в висках и мешали думать. Тело саднило от ударов. Они не остановятся, никогда не остановятся, будут давить до последнего, и если кто-то вздумает причинить вред его дочери… Лето сжал кулаки и ускорил шаг. Не позволит. Пускай только попробуют.
Он заперся в библиотеке, пером оставил на двери засечку. У него было около получаса, прежде чем магия развеется и в библиотеку снова смогут попасть снаружи. С безупречной точностью воссоздав в памяти вид библиотеки, Лето прошел несколько рядов, приблизился к одной из статуй, снял плащ и повесил его на плечи окаменевшего прадеда. Что-то щелкнуло и зашевелилось в ручье, вода заволновалась, закружилась и выплюнула на поверхность первую ступеньку.
Впервые он нашел потайной ход случайно, когда помогал отцу в библиотеке. Приносил обветшалые летописи, нуждающиеся в реставрации, находил описания нужных событий, куда потом наведывались маги времени в поисках информации. Бесконечно переставлял, раскладывал, пытался прочесть и запомнить, и повторялось это день ото дня так долго и мучительно, что к закату он уже едва переставлял ноги и плохо соображал. В один из таких вечеров, захватив с собой последнюю стопку книг на день, непомерно высокую и тяжелую для юного тела, Лето, тогда еще названный другим именем, теперь утраченным, на полпути пошатнулся, выронил книги и, в попытке собрать их на лету, рухнул в воду. Он ожидал, что ударится о дно, которое иногда можно было разглядеть сверху. Все это время ему казалось, что в ручьях воды максимум по пояс, но он все тонул и тонул с распахнутыми от ужаса глазами, но каким-то чудом дышал. Словил удар по плечу и лодыжке, один, другой, третий, впоследствии он разгадал, что ударялся о ступени, уходящие в подводную библиотеку. Лето успел ухватить взглядом тусклое свечение, исходившее снизу, прежде чем чья-то рука рывком вытащила его за шиворот из воды.
Отец возвышался над ним, лицо не выражало ни единой эмоции, а руки он сложил на груди, с одного рукава капала вода. Юный Лето закашлялся и неуклюже обнял себя за мокрые плечи.
— Я случайно, я не хотел, просто споткнулся, упал, а потом…
— Однажды ты все равно должен был узнать, — перебил свинцовый голос отца. — Видимо, настал черед. Сухая одежда лежит за Восемнадцатым, тебе будет велика, но этого не должны заметить.
Пока Лето дрожащими руками натягивал на себя сухую рубашку, отец отлучился, чтобы запереть дверь, и теперь ждал у окна. Кое-где вдалеке еще мерцали фонари неспящих поселений, священная река дрожала под звездами, ее шелест и пение цикад долетали даже под своды библиотеки.
— Зачем совету нужны летописцы здесь, в замке, а не на отшибе, где до летописей не доберется ни один недруг?
Юный Лето нахмурился, экзамен был не тем, на что он сейчас рассчитывал.
— Чтобы держать магов времени в узде, — раздраженно ответил он, подрагивая от холода.
— Не только, для чего еще?
— Чтобы… делиться знаниями об истории мира?
— Чтобы писать эту историю. Наш род наделен властью хранить и передавать память о каждом сказанном слове и каждом, даже незначительном событии. Но власть эта не безгранична. За право наблюдать мы платим беспристрастностью.
Юный Лето нехотя посмотрел на глаза отца, которые за долгие годы слепоты превратились в камень, и теперь тот даже не моргал.
— Почему, как ты думаешь, мы не рождаемся сразу слепыми и не лишены человеческих чувств? Почему сперва отцы дают нам имена, чтобы после мы добровольно от них отреклись?
«Чтобы сильнее нас помучить», — подумал Лето, но вслух сказал то, что твердил отец на любой его каверзный вопрос:
— Таков порядок вещей.
— Запомни, что я тебе сейчас скажу, и, когда целиком обращусь в камень, пусть это будет первое, что ты вспомнишь, глядя на мою статую: пока чувствуешь и сомневаешься, ты еще можешь повлиять на реальность.
— Но отец, это против всего, чему ты меня учил все это время, ты ведь сам говорил: летописец — лишь проводник, сосуд для памяти.
— Все так, сын мой.
Юный Лето вздрогнул. Уже десять лет как отец перестал называть его сыном. Перестал воспринимать его таковым. И хоть он уже давно не был способен вложить в слова отцовскую любовь, сердце Лето все равно откликнулось горькой тоской.
— Пусть летописец и сосуд для памяти, как ты говоришь, но чем он наполнится, зависит еще и от того, кто властен над ним.
— Хочешь сказать, глава Совета диктует тебе, что записывать?
Летописец опустил тяжелую руку сыну на плечо и крепко сжал. Юный Лето едва удержался, чтобы не согнуться от боли.
— В свое время я долго присматривался и выбирал, чьи помыслы и поступки справедливы и принесут миру процветание. Чтобы, когда придет время попрощаться с моей личностью окончательно, я смог вверить себя достойному правителю. И тебе однажды придется сделать такой выбор. А до тех пор путь под воду тебе закрыт. Ступай, уже поздно. Пускай Орлица принесет тебе милостивый сон.