Игла и Веретено [СИ

Глава 5

Гостья

Николай II, по прозвищу Многоликий, коим он гордо нарек себя еще в юности, снова не мог усидеть на месте. Портреты магов материи в тяжелых рамах надменно глядели ему в спину, пока он бесцельно вышагивал по коридору. Без страха, сковывающего его нутро, он испытывал опустошение, будто уже разучился чувствовать что-то иное.

Детство, проведенное в мастерской отца, едва ли можно было назвать счастливым. Все клеймили того безумцем и насмехались над глупыми экспериментами. Пока другие маги материи создавали великие изобретения, которые упрощали людям жизнь, возводили города и укрепляли стены, его отец, Леон, по случайному стечению обстоятельств все еще носивший титул князя, что и обеспечило ему место в Совете, не способен был создать ничего полезного. Все его механизмы ломались, причудливые приборы не находили применения в реальной жизни, и постепенно все смирились с сумасшедшим князем под боком и оставили его семью в покое. Только дети, удивительные в своей жестокости, не давали Николаю прохода, стоило ему только появиться на ярмарке или в школе. Все это прекратилось, когда заработал первый механизм князя Леона: его сын.

Николай окинул взглядом уходящие вдаль портреты: напыщенные лица магов материи в шелках и перьях, их трофеи в руках или изображенные на фоне — величайшие творения, подарившие людям одежду, освещение, возможность наблюдать за звездами и предсказывать погоду, передавать послания на дальние расстояния. Эти люди теперь глядели с портретов безжизненно, и только в творениях сияли их души. Неподвижные лица казались Николаю насмешкой. Рядом был и его портрет, живой, мечущийся, будто художник никак не мог определиться, какие черты нарисовать, какого возраста и телосложения был человек перед ним. А потому портрет находился в вечном движении, до тех пор, пока Николай не менял личину. Тогда его настоящее лицо замирало в портрете и терпеливо ждало своего часа, когда хозяин снова станет самим собой.

Первое время после смерти отца Николай с ужасом выискивал в себе его черты: внешность, голос, манеры, любую мелочь, указывавшую на то, что душа князя Леона после смерти поселилась в своем творении. К счастью или к ужасу, Николай хоть и был первым, но, видимо, не последним. Но на всякий случай портрет отца он снял и закинул куда подальше, только бы его не видеть.

Когда Совет узнал, что князь Леон сотворил с живой материей, собственным сыном, его заключили под стражу и судили. Это были самые темные времена для Николая. Оставшись один, сломанный, напуганный, он раз за разом наблюдал, как тело его меняется. Иногда в зеркале он видел чудовище, собранное из частей тел людей разного возраста, цвета кожи, комплекции. Он прятался, бился в страхе и агонии, и когда уже был готов на что угодно, только бы боль прекратилась, его нашел Мастер, друг детства отца. Их пути разошлись, когда Мастер стал главой совета, а Леон совсем обезумел и дружба с ним могла испортить репутацию начинающего политика. Но тогда, глядя на напуганного ребенка, которому в зеркале мерещилось всякое, он взял его под свое крыло, выделил нормальную комнату в замке и отправил в академию. Спустя время Леона выпустили, Николай не знал подробностей, но подозревал, что кто-то в Совете все же заинтересовался его экспериментами, хотя все, что он делал, шло вразрез не только с моральными устоями, но и с природой самой магии.

К Николаю стали относится не как к монстру, а скорее как к неведомой зверушке, за которой любопытно наблюдать. Вскоре он и сам к этому привык, нарочито чудил, чтобы вызвать удивление, срывал занятия, пугал своих бывших обидчиков, а со временем сам стал обидчиком. Когда учеба принесла плоды, и Николай сумел обуздать новую силу, изменения в теле стали осознанными, контролируемыми, и теперь он мог примерить личину кого угодно. Совет был в восторге, учителя напуганы, а отец… Отец оставался в тени и, когда наступал самый темный час, приходил к сыну и учил его по-своему.

Николай сжал кулаки, глядя на пустую стену, где когда-то висел портрет отца.

— Ты больше не достанешь меня, — сказал он. — Теперь я — власть, я — тот, кого будут бояться.

Николай расправил плечи и, больше не глядя на портреты, решительным шагом отправился на заседание.

Остатки жизненной энергии Келларда приятно разливались по телу и помогли собраться достаточно, чтобы, переступив порог церемониального зала, выглядеть в меру угрожающе и властно. Он с особым удовольствием отметил, как члены их захудалого Совета съежились от страха и нервно заерзали, приковав взгляды к карте, растянутой на старинном сандаловом столе. Как будто они могли одним взглядом разогнать треклятый туман. Из четырнадцати мест пустовало четыре. Холс и Ирин достаточно тронулись умом, чтобы все-таки отправиться исследовать туман, другие два стула пустовали с тех самых пор, как ветвь магии времени лишилась и правителя, и единственного преемника. Многоликий избегал смотреть в эту пустоту. Она служила очередным напоминанием о реальной расстановке сил. А реальность уже давно перестала удовлетворять его интересам. Расположившись во главе стола, он небрежно махнул Филиппу рукой, призвав начать доклад.

— Итак, — Филипп поднялся. — Что мы имеем на сегодняшний день: за прошедшую луну случилось три пожара, и мы потеряли пять дней, двенадцать часов и восемь минут.

Тревожный шепот прокатился по залу.

— Утерянное время отследить непросто, поэтому это самый оптимистичный прогноз.

— Сколько людей мы потеряли?

— Не меньше восьми.

Члены совета зашептались, одни обсуждали тревожные новости с соседями, другие бросились читать молитвы. Плечо Многоликого начало дергаться. Он вцепился пальцами больной руки в колено, но и то задрожало в заданном ритме. Покрываясь испариной от нарастающей боли, он косился на членов совета, которые говорили слишком громко, дышали слишком часто, выглядели слишком ярко, все было слишком, слишком, слишком… Даже эти восемь, чью энергию он успел сожрать без остатка, не смогли унять его проклятый недуг.

Тем временем Филипп продолжал, и Многоликий от его голоса протяжно скрипнул зубами, сжав челюсть в приступе головной боли.

— Два мага материи и пять стихийников. Один из них — наш старый друг, — он запнулся, не в силах больше вспомнить имя, и как-то растерянно, по-мальчишески посмотрел на Лето, но тот был по привычке непроницаемой скалой. — Теперь с нами Лотти, — добавил Филипп.