Непосвященная

— Книга Вечности… — произнес он тихо, растягивая слова. — Ищейки помогут… Интересно.

Его глаза сузились, уставившись в потолок, будто вчитываясь в невидимые строки.

— Ведающая никогда не ошибается насчет душ. Но насчет нас… — он усмехнулся. — Это первый раз, когда она отправляет нам подарок. И с таким… заданием.

Его взгляд снова скользнул по мне, тяжелый и взвешивающий.

— Значит, так. Ждем моих братьев и ненки, пусть расскажет свою правду.

После слов Дорока в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Его взгляд все еще был устремлен на меня, словно он пытался разгадать сложнейшую головоломку, а я была ее центральным элементом. Я сидела, не смея пошевелиться, чувствуя, как каждый мускул напряжен до предела. Каждая секунда этого молчания тянулась вечностью, наполненной страхом и томительным ожиданием приговора.

Внезапно резкий скрип отворяющейся двери заставил меня вздрогнуть и обернуться. На пороге, залитая светом из коридора, стояла испуганная Леама, а за ее спиной — невозмутимый Терас. Ее огромные глаза метались по комнате, пока не нашли меня. И в них вспыхнула такая безудержная, искренняя радость, что на мгновение у меня перехватило дыхание.

— Хозяйка! — ее тонкий голос прозвучал, как колокольчик, разрезая напряженную атмосферу. — Хозяйка, вы живы!

Она тут же бросилась ко мне. Но ее восторг лишь глубже пробудил во мне чувство разочарования. Я грустно опустила глаза, глядя на свои сцепленные до белизны пальцы, и проговорила почти шепотом, но так, чтобы она услышала.

— Не хозяйка я тебе, Леама. Я не Моргат.

Она замерла в паре шагов, будто наткнувшись на невидимую стену. Ее глаза распахнулись еще шире, в них читался неподдельный шок.

— Как? Вы знать? Вы вспомнить? — ее речь стала обрывистой от волнения.

Ее слова не стали для меня неожиданностью. Напротив, они подтвердили мою догадку, ведь она была рядом с Моргат так долго, и должна была догадаться, что я — не она. И это подтверждение вывело меня из себя. Я резко подняла на нее взгляд, и вся накопившаяся боль, страх и ярость вырвались наружу.

— Ты знала! — мой голос прозвучал громко и резко, заставляя ее отпрянуть. — Ты всё знала!

Леама отшатнулась, словно от удара, и прижала ладони к груди, ее лицо исказилось мукой.

— Простить! Простить меня, хозяйка! — взмолилась она, и в ее глазах блеснули слезы.

Но я уже подошла к ней вплотную, и мой тон был холодным и обвиняющим. Вся моя тряска куда-то ушла, ее место заняла настоящая ярость.

— Говори! — потребовала я, чувствуя, как дрожь пробирается в голосе, но уже от гнева. — Говори, что ты знаешь! Почему ты молчала?

Леама потупила взгляд, ее плечи сгорбились под тяжестью вины.

— Не могу, — прошептала она так тихо, что я едва разобрала слова. — Наложено заклятье Моргат. Я хотеть сказать, но не могу… иначе крылья умереть…

Горькая, истерическая усмешка вырвалась у меня из груди. Заклятье. Крылья.

— Крылья? — я с силой сжала кулаки. — Я потеряла себя! Во мне чужие воспоминания! Я живу не свою жизнь, Леама!

Она лишь безнадежно покачала головой, и по ее бледным щекам покатились слезы.

— Не могу… — снова прошептала она, и в этом шепоте слышалась такая безысходность, что моя ярость на мгновение дала трещину.

В наш напряженный спор вмешался Терас. Он подошел, подняв руки в умиротворяющем жесте, и его голос прозвучал нарочито спокойно и даже с легкой насмешкой:

— Дамы, дамы, тише. Мы во всем разберемся. — Его взгляд скользнул по мне, затем по Леаме. — Пока я понял, что ты, — он показал пальцем в мою сторону, — не Моргат. Но зато ты в ее теле. А ты, — он перевел палец на дрожащую ненки, — под заклятьем и ничего не можешь рассказать.

Комната словно сжалась. Воздух стал тяжелым, давил на плечи, мешая дышать. Слова Тераса повисли в воздухе, не принося облегчения, а лишь подчеркивая всю безысходность моего положения и трагичную беспомощность Леамы. Я стояла, все еще дрожа от невысказанной ярости и обиды, глядя на плачущую ненки, которая не могла вымолвить и слова в свое оправдание.

И тут из темноты коридора, прямо у входной двери, послышался насмешливый, грубый голос.

— Как тут у вас интересно… Чуть не пропустил всю прелесть.

Мы все разом повернули головы. В дверном проеме, непринужденно прислонившись к косяку, стоял Карион. Скрестив руки на груди, он смотрел на нашу разгоряченную группу с видом зрителя, наблюдающего за забавным спектаклем. Его лицо изображало легкое удивление, но в глазах плясали колкие искорки удовольствия.

Дорок, не меняя своей измученной позы, испустил тяжелый, усталый вздох. Казалось, каждое появление его братьев отнимало у него год жизни.

— Ты что, успел так быстро отнести трупак в таверну и вернуться? — спросил он, и в его голосе сквозь усталость пробивалось раздражение.

Карион поджал губы в беззаботной гримасе и чуть приподнял плечи, демонстрируя полнейшее равнодушие.

— Нет. Я его просто сжег.

На мгновение все будто онемели. Даже Терас перестал ухмыляться. Леама тихо ахнула, прикрыв рот ладошкой.

Дорок медленно провел рукой по лицу, и в этом жесте читалось такое истощение, что мне на мгновение стало почти жаль его.

— Карион, — его голос прозвучал глухо и обреченно, — я же сказал — отнести его в таверну.

Карион лишь коротко хмыкнул, словно отмахиваясь от назойливой мухи.

— Да не собирался я тащить на себе эту тушу в такую даль, — он бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд, — и пропускать такое веселье. — Он лениво указал пальцем на меня и на все еще дрожащую Леаму.

Его слова, такая откровенная, циничная насмешка над смертью того, кто пытался меня защитить, над моим горем и страхом, обожгла меня изнутри. Слезы наворачивались на глаза, и я с силой зажмурилась, не желая их показывать. Отчаянный крик вырвался из моей груди сам собой:

— Как ты можешь так говорить⁈

Мой голос прозвучал громко и надрывно, эхом отозвавшись в каменных стенах. Карион перевел на меня свой взгляд. На его губах расползлась медленная, откровенно злорадная ухмылка, обнажая острые, хищные клыки. В его глазах не было ни капли сожаления или понимания — лишь пугающее душу удовольствие от произведенного эффекта, от моей боли и беспомощной ярости. Он наслаждался этим. И от этого осознания по моей спине пробежал холодок.

Леама, вся в слезах, но с неожиданной решимостью в глазах, снова обратилась ко мне: