Страница 6 из 39
Я прижала ладонь к виску. Голова вдруг стала тяжелой, как будто ее набили мокрой ватой. Перед глазами на секунду все поплыло: теплый свет ламп, стопки книг, темный силуэт Андрея у входа. Я схватилась за край стеллажа с современной прозой, и тот неодобрительно скрипнул. Кажется, даже мебель в моем магазине была против этой сцены.
— Что с ним? — спросила я, уже тише.
— Инфаркт. Состояние стабилизировали. Сейчас угрозы жизни нет, но…
— Но?
— Тебе лучше поехать.
Я закрыла глаза.
Папа.
Мой папа, который до сих пор считал все болезни мировой буржуазной выдумкой. Который даже температуру называл «ерундой» и мог с давлением двести на сто вешать карниз, ругая производителей шурупов. Который, когда я разводилась, сидел со мной на кухне до трех ночи и молчал так же упрямо, как я. А потом сказал всего одну фразу: «Ничего. Ты у меня живая. А значит, все можно пережить».
И вот теперь он в больнице.
А я стою посреди магазина и спорю с человеком, которого хотела никогда больше не видеть.
Потрясающе.
Если когда-нибудь я напишу мемуары, они будут называться: «Ника Ветрова и ее многолетняя склонность к эмоциональным засадам».
— Где мама? — спросила я.
— У него.
— Почему она сама мне не позвонила с другого номера?
— Ника, — Андрей сделал паузу, — она пыталась. Ты не брала незнакомые.
Я открыла рот. Закрыла. Потом снова открыла, но сказать было нечего. Потому что он был прав. Я действительно не брала незнакомые номера. Моя личная маленькая гражданская война с внешним миром. Половина таких звонков — банки, вторая половина — спам, а оставшаяся редкая доля, как правило, несла плохие новости. В последние годы я выработала на них почти физическую аллергию.
— Черт, — сказала я шепотом.
И, честно говоря, это было самое цензурное из всего, что у меня сейчас вертелось в голове.
Из подсобки возникла Алиса. Очень медленно. С лицом человека, который понимает: пора перестать играть в мебель и стать полезным.
— Я так понимаю, шутки закончились? — спросила она осторожно.
— Отец в больнице, — сказала я.
Этого хватило. Ее лицо сразу изменилось — без привычной насмешки, без легкости. Алиса была из той редкой породы людей, которые могут дурачиться как дети, но в нужный момент собираются быстрее военного госпиталя.
— Так, — произнесла она деловым тоном. — Ты едешь. Я закрываю магазин. Ключи где? Сумка у тебя? Зарядка есть? Воду возьми. И дыши, пожалуйста, а то у тебя сейчас вид, будто ты собираешься эффектно рухнуть между «Норвежским лесом» и «Щеглом».
Я машинально кивнула.
— Я сама…
— Конечно, сама. Я даже не спорю. Но ключи-то мне дай.
Я полезла в карман пальто и только тогда поняла, что руки у меня дрожат. Мелко. Глупо. Предательски. Так дрожат руки у людей, которые еще держатся, но уже явно на моральном скотче.
Андрей молча подошел ближе.
— Я отвезу тебя, — сказал он.
Нет.
Нет-нет-нет.
Из всех возможных кошмаров этот имел особенно изощренный вкус. Ехать в больницу к отцу с бывшим мужем. В машине. В тесном пространстве. В компании всей своей неотработанной боли. Прекрасно. Просто прекрасно.
— Не надо, — сказала я. — Я вызову такси.
— Пока ты его дождешься, пройдет время.
— Переживу.
— Ника, не упрямься.
Вот тут я вскинулась. Упрямься. Как будто мы снова в прошлом, как будто ему снова позволено говорить со мной этим голосом — чуть жестче, чуть ниже, и с тем раздражающим оттенком уверенности, от которого я когда-то таяла, а потом захотела научиться метать ножи.
— Не командуй мной.
— Я не командую. Я предлагаю быстрее решить вопрос.
— Ты всегда так это называл?
Алиса посмотрела на нас обоих и тяжело вздохнула.
— Господи, какие вы оба невыносимые красивые идиоты, — пробормотала она. — Ника, садись к нему в машину и ненавидь его там по дороге. Это будет продуктивнее, чем ненавидеть его здесь и терять время.
Я посмотрела на нее.
Потом на Андрея.
Потом снова на нее.
— Ты на чьей стороне вообще?
— На стороне кардиологии, — отрезала она. — Все. Шевелитесь.
Мне хотелось спорить. Хотелось упереться. Хотелось, как нормальной, цивилизованной взрослой женщине, сделать все самой и никого не впускать в свою беду. Но, увы, беда на то и беда, что приходит без уважения к твоим принципам.
Я схватила сумку, ключи и шарф. Движения были резкими, скомканными. Один рукав пальто вывернулся, молния сумки заела, волосы прилипли к губной помаде. В такие моменты женское достоинство испаряется первым. Остается только человек в стадии легкой катастрофы.
— Я позвоню тебе, — сказала мне Алиса уже у двери.
— Не надо. Я сама.
— Конечно, сама. Но я все равно позвоню.
И я вдруг, совершенно не к месту, могла бы расплакаться. От этого простого «я все равно позвоню». От того, что в моей жизни теперь были люди, которые не исчезают, когда становится тяжело. Которые не архивируют тебя в папку с неудобными эмоциями.
Я кивнула и вышла на улицу.
Снег ударил в лицо сразу — мелкий, злой, колючий. Ветер метался по улице, как невыспавшийся дворник, которому выдали слишком много пространства и ни капли терпения. Фонари расплывались в сыром воздухе золотистыми пятнами. Машины ползли медленно, с раздраженным шипением шин по снежной каше.
Андрей открыл передо мной дверь машины.
Жест старый. Привычный. Когда-то от него у меня внутри распускались розы и прочая лирическая флора. Сейчас — только острое желание не воспринимать ничего как знак, память, символ и прочую эмоциональную контрабанду.
Я села.
Внутри пахло кожей, холодом и все тем же его парфюмом. Салон был теплый, темный, слишком тихий. Я пристегнулась с такой яростью, будто ремень безопасности был лично виноват во всех мужских преступлениях против женской психики.
Андрей обошел машину, сел за руль и завел двигатель.
Несколько секунд мы молчали.
Дворники лениво смахивали снег с лобового стекла. Радио тихо шуршало чем-то джазовым, будто кто-то в недрах эфира решил: а не создать ли нам атмосферу? Я потянулась и выключила звук.
— Спасибо, — сказала я, глядя прямо перед собой.
Слово далось тяжело. Как рыбья кость, застрявшая поперек горла.
— Не за что.
— Не обольщайся. Это не знак примирения. Это признак воспитания.
— Я и не обольщаюсь.
Я повернула голову и встретилась с ним взглядом.
— Правда?
— Правда.
Спокойно. Ровно. Без усмешки.