Страница 5 из 39
Глава 2
Глава 2
Глава 2
Если бы в этот момент потолок моего книжного магазина рухнул мне на голову, это было бы даже кстати. По крайней мере, у катастрофы появилось бы хоть какое-то приличное, материальное объяснение. А так — я стояла напротив бывшего мужа, слушала его тихое «ты бы не отпустила меня», и у меня внутри происходило ровно то, что обычно происходит с новогодней гирляндой, если ее десять лет запихивали в одну коробку, а потом резко встряхнули: короткое замыкание, искры, шипение и полная потеря доверия к электричеству как явлению.
— Что?.. — спросила я, хотя прекрасно расслышала каждое слово.
Андрей не отвел взгляд. И это было, пожалуй, хуже всего. Если бы он сейчас занервничал, замялся, начал оправдываться, юлить, я бы ухватилась за это как за спасательный круг. Можно было бы опять разозлиться, красиво выгнать его, захлопнуть дверь и до ночи ходить по магазину, кипя праведным гневом. Это, в конце концов, понятная территория. Я на ней почти специалист.
Но он стоял спокойно. Не холодно — нет. Именно спокойно. И в этом спокойствии было что-то невыносимое. Как в хирурге, который до операции смотрит тебе в глаза и говорит: «Будет больно. Но иначе нельзя».
— Ты меня слышала, — сказал он.
— Слышала. Просто пытаюсь понять, ты в своем уме или уже окончательно решил, что спустя три года можно прийти и сбросить на меня пару загадочных фраз, как будто это не разговор, а тизер к сериалу.
Из подсобки донеслось подозрительное шуршание. Алиса, конечно, не существовала. По крайней мере, официально. Неофициально же она сейчас, вероятно, стояла с кружкой у двери и жила лучшую жизнь человека, случайно попавшего внутрь дорогой человеческой драмы без покупки билета.
— Я не собираюсь говорить загадками, — ответил Андрей. — Но здесь не место.
Я огляделась. Книги. Елочные огни. Касса. Открытки с цитатами. Полка с детективами, на которой кто-то час назад поставил любовный роман, и я собиралась потом возмущаться этому интеллектуальному преступлению отдельно.
— Здесь как раз прекрасное место, — сказала я. — Тут хотя бы люди приличные. В отличие от некоторых моих жизненных решений.
— Ника.
— Что? Не нравится тон? А мне не понравился развод по доверенности. Видишь, у нас вообще много общего.
Андрей провел ладонью по затылку. Жест нервный. Не характерный. Я даже моргнула. Потому что раньше его нервозность существовала в теории, как динозавры или бесплатная стоматология. Все знали, что когда-то где-то она была, но своими глазами никто не видел.
— Мне нужно, чтобы ты меня выслушала, — сказал он.
— Зачем?
Этот вопрос я задала резко, почти зло. Но на самом деле я спрашивала не о разговоре. Я спрашивала о многом другом. Зачем сейчас. Зачем после стольких месяцев, когда я вытаскивала себя из черной липкой ямы буквально ногтями. Зачем после того, как научилась спать не лицом в подушку, а просто спать. Зачем, когда моя жизнь наконец стала напоминать не палату после аварии, а нормальное человеческое помещение, пусть и с некоторыми трещинами на штукатурке.
— Потому что ты имеешь право знать правду, — сказал он.
— Чудесно. А раньше я, видимо, права не имела?
Он сжал челюсть. Легко. Едва заметно. Но я увидела.
— Имела. Я виноват, что…
— Не продолжай.
Я подняла ладонь.
— Пожалуйста, не надо вот этих ваших мужских заходов на территорию вины. Вы все в такие моменты говорите одним и тем же голосом. Будто закончили одну и ту же школу эмоциональной бухгалтерии. «Я виноват». «Я не хотел». «Так получилось». «Ты достойна лучшего». И все это звучит так, словно вы не сердце человеку выломали, а случайно задержали доставку мебели.
Андрей молчал.
Я ненавидела, когда он молчал.
Это был его фирменный способ оставаться выше схватки. В любой ссоре я рано или поздно превращалась в нечто пламенное, красное и плохо управляемое, а он стоял напротив, как чертов дорогой холодильник с интеллектом — ровный, холодный, красивый и совершенно не приспособленный для объятий.
И самое унизительное — я когда-то любила его именно таким.
Не потому, что мне нравилось страдать, нет. Просто рядом с ним создавалось ощущение надежности. Будто пока он держит мир за шкирку, ничего плохого случиться не может. Я была дура, конечно. Очень влюбленная, очень счастливая дура.
Оказалось, плохое может случиться как раз в тот момент, когда твой личный бог порядка решает, что тебя больше не нужно вписывать в систему координат.
— Все, — сказала я. — Магазин закрыт. Разговор окончен.
Я обошла кассу и направилась к двери с тем видом, с каким королевы в старых фильмах шли на казнь: спина прямая, лицо гордое, внутри паника и желание кого-нибудь укусить.
Андрей не попытался схватить меня за руку. Не встал на пути. Он просто сказал:
— У тебя отец в больнице.
Я остановилась так резко, что каблук ботинка скрипнул по полу.
Мир не рухнул. Нет. Он просто на секунду выключился. Как будто кто-то выдернул вилку из реальности, а потом воткнул обратно слишком резко.
Я медленно обернулась.
— Что?
И вот теперь на его лице не осталось ничего от прежней собранности. Ни одной защитной маски. Только усталость. И что-то еще. Такое тяжелое, как мокрый снег, оседающий на плечи.
— Он в кардиологии, — сказал Андрей. — Второй день.
Я смотрела на него и не понимала. То есть слова были знакомые. Все до единого. «Отец». «Больница». «Второй день». Но складываться в смысл они отказывались. Наверное, так мозг защищает человека: не дает впустить в себя катастрофу целиком, подает ее маленькими порциями, как плохой официант — по капле, чтобы ты успевал захлебываться.
— Откуда ты… — начала я и тут же осеклась.
Конечно, откуда.
Глупый вопрос.
Андрей знал про меня больше, чем любой человек на этой планете. И хотя последние три года мы друг другу не звонили, не писали и вообще изображали, что прекрасно существуем отдельно, связи, как выяснилось, все равно где-то оставались. Тонкие, невидимые, мерзкие. Как паутина в углу, которую не замечаешь, пока не вляпаешься лицом.
— Почему я узнаю это от тебя? — спросила я тихо.
— Потому что твоя мать не смогла тебе дозвониться.
— Она могла позвонить Алисе. Она могла написать. Она могла…
— Ника.
— Не перебивай меня!
Голос сорвался.
Резко. Нелепо. По-детски.