Страница 44 из 64
«Мы нищих считаем последними людьми, между тем в образе их иногда является Инмар, – сказал сказочник Ядыгар. <…>
– Завтра же пошлю к тебе отличного сивожелезного коня, и он будет дожидать тебя у крыльца. Ты посматривай в окно. Если увидишь – соберись и выйди ко крыльцу. Конь передними ногами станет на колени, чтобы тебе было легче сесть, и садись на него. Ты коня этого не понукивай: он привезет тебя прямо ко мне.
У крыльца дожидал его сивожелезный конь. Когда он подходил к этому коню, последний стал передними ногами на колени, чтобы легче было с[есть], и гость сел на этого коня и поехал. <…> Ехал, ехал он и доехал до дому. Конь остановился у крыльца; пал он на колени передними ногами. Торговец сошел с коня и вошел в избу; а конь выбежал из двора и скрылся. И стал он опять жить по-прежнему; торговал и наживал деньги. Нищих уважал, как родных братьев, и за это торговал хорошо, жил счастливо» [Верещагин, 2001: 148–151].
Мотив «кони» является очень распространенным и в средневековом удмуртском искусстве, его можно встретить на гребнях, подвесках, копоушках.
Коньковая подвеска. Бронза. XI–XII вв.
Историко-культурный музей-заповедник Удмуртской Республики «Иднакар» имени М. Г. Ивановой
Волшебные кони, обладающие сверхъестественной силой, важнейший атрибут батыров в героическом эпосе удмуртов. Один из
батыров
(богатырей) племени ватк
а – Донды́
«обыкновенно разъезжал на сивой лошади, чрезвычайно быстрой, сильной и легкой, которая могла перескочить через всякую реку, не нуждаясь в мостах…» [Первухин, 1889–4: 10].
Подвеска-всадница. Бронза, литье. Городище Иднакар. IX–XII вв.
Историко-культурный музей-заповедник Удмуртской Республики «Иднакар» имени М. Г. Ивановой
Особенность богатырского коня не только в силе, он всегда пегой масти:
куӵо / пего́й / пёстро вал
(букв. «пегая лошадь, пегий конь»). Такая окраска вкупе с резвостью коня – признак потусторонности. Пегий конь не чувствует опасности, которая связана с водой. Именно поэтому погибает богатырь, севший на пегую лошадь.
«Впереди на мосту курки [разбойники] приготовились. Дорогу на мосту бревнами перегородили. Микола-батыр хотел через овраг, словно вихрь, пронестись. Прикрикнул он на лошадей. Свистнул – вороная через лог перепрыгнула, а пегая, словно камень, в лог упала, и богатыря за собой утянула» [Владыкина, 1997: 219].
Мудор Кыз и привязь для лошадей
Представления о вертикальной структуре мира в удмуртской мифологии можно описывать, используя категорию мирового древа. Этот образ в структуре мифопоэтического сознания воплощает универсальную концепцию мира.
Оставив в стороне научные споры о возможности или невозможности выявления этого образа на материалах уральских мифов [Напольских, 2012], обратимся к тем конкретным «конструкциям и механизмам», которые могут выступить возможной реконструкцией, то есть наглядно проиллюстрировать способ организации пространства по вертикали в мифопоэтическом сознании.
Небесная лестница / золотая лестница
(ин пагӟа / зарниез пагӟа)
может быть обнаружена как в ритуальных, так и в обыденных практиках. Этот образ существует на перекрестье двух идей: о некоей высокой, амбициозной цели («Ему только лестницы в небо не хватает») и о том недостижимом и невозможном, что разделяет миры навсегда: «На этом свете нет трех вещей (Нет лестницы, чтобы всходить на небо, нет у лошади рогов, нет у птицы молока)» [Гаврилов, 1880: 116]; «Куда лестницу не поставишь? – В небо» [УФ, 1982: 214].
Мотив поиска такой золотой лестницы как невозможного содержат и заговоры:
«Из золота когда лестницу сделает и на небо за минуту взберется, тогда нарыв пусть появится! / Из серебра когда лестницу сделает и на небо за минуту взберется, тогда нарыв пусть появится! / Из меди когда лестницу сделает и на небо за минуту взберется, тогда нарыв пусть появится!» [Владыкина, 2018: 23]
Небесная цепь и/или веревка
(ин жильы)
– аналог предыдущего образа лестницы. Веревка, по которой уже знакомый нам Михайло Попов спустился на серый свет, одно из олицетворений такой связи. Но этот случай не единичен: по цепи поднимается на небо к зятю-солнцу и зятю-луне старик, выдавший за них замуж своих дочерей [Верещагин, 1995: 138–139]. Среди мифологических преданий, опубликованных в коллекциях значительного числа авторов XIX–XX веков, можно найти предание о том, как появились на луне пятна. И здесь фигурирует железная цепь с чашей, на которой поднимается на луну девушка.
«Была несчастная девица, которую в семье не любил никто: били ее, как собаку, каждый день ругали, бранили и человеком не считали. Однажды ночью ее посылают за водой на ключ. Она не идет, говорит, что боится ночью, ее выпроваживают пинками, тычками… На улице было светло, хоть книгу читай: луна на небе блестела, как серебряная тарелка. Дошла она, девица, до угора и видит: с неба спускается железная цепь с чашей, как у весов. Она села на эту чашу и поднялась на луну. Вот и живет-блаженствует она там, смотря на земной мир [Верещагин, 1995: 85–86].
В другом варианте мы видим, как бедная девушка просит бога поднять ее на небо, чтобы не мучиться от притеснений родственников. Небесная цепь спускается с неба не просто так, а со звоном и бряцанием.
«После таких слов ее с неба со звоном, с бряцанием спущена была цепь, верхний конец которой придерживался невидимой силой. После этого услышан был голос с неба: “Держись за эту цепь!” Она ухватилась за цепь и таким образом вознесена была на небо вместе с коромыслом и двумя ведрами; ее-то и видно на луне с коромыслом и двумя ведрами» [Васильев, 1906: 8].
Поскольку земной мир – проекция небесного, то и здесь можно найти аналог небесной цепи. Сакральной силой, по поверьям удмуртов, обладала цепь в родовом святилище-куа. На этой цепи над очагом был подвешен котел. Считалось, что прикосновение к нему охраняет в пути, лечит, защищает.