Страница 38 из 64
Мелодия как плач-молитва являлась не обычным способом связи с верхним миром, а представлялась удмуртам той экспрессивной формой иноговорения, которая сохраняла свое прямое назначение – призыв-заклинание, соединяющее себе и просьбу, и вызов. Птица-демиург, птица-мелодия отправлялась вниз по реке посланником из мира людей в миры, населенные богами и предками.
Как отделить свет от тьмы
Творение мира – это не только процесс создания земной тверди. Это еще и отделение света от тьмы. Такая дифференциация является базовым актом в упорядочивании пространства, тем более что первоначально небо (свет) висело так низко, что можно было черпать воду ковшом, как Инмар, или закидывать на небо пеленки, когда торопишься и не задумываешься над своими поступками.
«Вотяки говорят, что облака прежде были ниже, чуть повыше крыши дома. У одной женщины были дети; эта женщина однажды положила замаранные пеленки сушить между облаками, вследствие чего бог, говоря, что его сделали сушилом замаранных пеленок, поднялся выше» [Васильев, 1906: 10].
«В древние, очень древние времена красивые небеса были очень низко. Когда удмурты молились, чтили Вужшуд, “вверх возносмомое” (молитвенное слово, просьбу. –
М. С.
) они клали за облака. Люди жили-были очень легко, очень счастливо… Небесные люди спускались прямо на землю, спустившись, глупых людей учили хорошим, добрым делам… Небеса, словно снег, были чистыми, словно береза, белыми… На земеле, среди людей – счастье жило… Так живя, времена изменились (букв.: перевернулись): смирные, словно овцы, люди, стали грызться друг с другом… Богов, небеса прокляли (они)… Через некоторое время одна женщина, посмеявшись над небесами, пеленки своего ребенка положила за облако. Ничего с ней не сделали боги… Только белые небеса, превратившись в синие, медленно поднялись, на недосягаемой высоте остановились…» [Владыкина, 1997: 40]
В начале творения создается «этот мир», «этот свет» –
дунне́
– земля с окружающим чистым, светлым пространством,
югыт дунне́
– «светлый мир-свет»,
тöдьы дунне́
– «белый мир-свет». В одном из молений Инмару, приводимом Н. Н. Блиновым, читаем (в переводе самого автора):
Господь, Великий Бог,
Кто (Который) белый свет дает нам;
Который душу-кровь дает нам,
Который хлеб дает нам.
Тому молимся.
Сердцем думаем о тебе. Не бросай ты нас!
[Блинов, 1898: 26]
Этот мир, мир с этой, человеческой стороны
тапал дунне́
– это земля с сияющим солнечным светом, прозрачно-видимая, с прозрачным светлым, белым воздухом, созданная Инмаром. На эту видимость-прозрачность указывает в своих записках Н. П. Рычков, когда пишет о богах, создавших мир для человека. Эту же мысль о мире-свете передает Н. Г. Первухин, пытаясь найти наиболее адекватный признак для определения сущности Инмара:
«Первенствующий вотский бог есть так называемый Илмер, коего жилище кладут они на небесах… все, видимое их глазами, есть его творения. <…> Сей Илмер есть могущественнейший из всех богов» [Рычков, 1770: 157].
«Инмар может значить владыка света, ясности, чистоты, хотя нельзя не заметить при этом, что слово *ин должно выражать скорее нечто безличное, отвлеченное, нежели личное существо» [Первухин, 1888–1: 2].
Мир-свет, солнечный свет неподвластен человеку, поскольку он – творение бога. «Что нельзя запереть в сундук? – спрашивает загадка. – Солнечный свет» [Гаврилов, 1880: 121].
Рядом с миром света, где поселились люди, существует мир
сопал дунне́
– «тот свет», мир «по ту сторону». Он может быть темным, иногда прямо указан и его цвет-свет –
сьöд
– «черный». В одной из свадебных песен девушка грустит по любимому, ушедшему далеко вглубь, «в середину» черного леса
(сьöд нюлэс),
куда даже черному ворону не добраться:
Иду-спускаюсь по лугу реки Валы.
Голубые, голубые цветы, ой, да ищу.
Красивые, голубые цветы, ой, да ищу.
Красивые, голубые цветы, ой, да не нашла.
Своего любимого друга, ой, да не увидела.
Своего любимого друга, ой, да не увидела.
Далеко-далеко любимый друг.
Даже черному ворону не добраться, в середине (глубине) черного леса.
Даже черному ворону не добраться, в середине (глубине) черного леса.
В лесу лог большой, воды совсем нет (там).
Черная юбка с платком на мне, только кофта белая.
Черная юбка с платком на мне, только кофта белая.
[Ходырева, 1996: 80]
Однако в культуре цвет не только и не столько обладает естественным значением, сколько получает символическую трактовку, является метафорой. Использование «черного» цветового кода (черный лес /
сьöд нюлэс
– черный ворон /
сьöд кырныж
– черная юбка /
сьöд юбка́
) сигнализирует о смерти. Во-первых, потому, что черный – это буквальный цвет земли, подземного мира, подземного быка; во-вторых, черный цвет – символ безысходности, грусти о невозвратном.
В другом подобном примере мы также видим шумящий лес: это метафора плача, печали невесты по утраченной молодости. Однако то, что в оригинальном тексте обозначено как
сьöд нюлэс
– «черный лес», на русский язык переведено как «темный лес»:
Чиль-чиль-а но чилялоз
сьöд-а(й) нюлэсэд…
Блестит-переливается
темный лес,
Посреди того леса круглая опушка.
Посреди той опушки развесистый вяз.
Листья того вяза по желанию ли отпадают?
Если б хотели они упасть, не кружили бы они вокруг ствола.
Эта девушка по своему желанию выходит ли замуж?
Если б хотела она замуж, не рыдала бы она, упав ничком.
[Владыкина, 1997: 154]
Мир «по ту сторону» не обязательно черного цвета. Важно, что это не-светлый, не-солнечный мир,
пеймыт дунне́
– «темный свет-мир». В фольклорных текстах – сказках, побывальщинах, напевах и песнях – это обычно лес, кладбище, подводное / подземное пространство. В легенде о подземном быке, записанной Г. Е. Верещагиным, между прочим отмечено, что бык этот умирает, как только увидит солнечный свет. При этом бык и солнце противопоставлены как тьма и свет: