Страница 39 из 64
«Если этот бык увидит солнечный свет – непременно околеет, потому что один вид солнца убивает его, как убивает или уничтожает свет тьму. Находимые в земле кости допотопных животных выдаются за кости вышеозначенного животного. Летом 1887 г. один крестьянин в Завьяловской волости нашел в береге реки рог допотопного животного весом, как говорят, пуда в три, и рог этот вотяками и русскими выдается за рог земного быка. “Увидел, высунув голову из берега, солнце и издох”, – говорят вотяки и русские» [Верещагин, 1996: 128].
На том свете живут другие существа – духи-покровители, вожо́ и мертвые. Он почти всегда невидим для живого человека. Сопал дунне́ может показаться, привидеться – иногда в образе страшного духа-людоеда или вожо́, который растаял в дрожащем воздухе сумерек:
со дунне потӥз / вожо́ потӥз
(букв. «тот мир показался» / «вожо́ показались»). Контакт может внезапно оборваться, то, что виделось, исчезает. Мужик, разыскивавший своих лошадей, встречает вал утӥся – конского бога: «Поговорил он со мной еще кое о чем, и вдруг его не стало видно» [Верещагин, 2001: 137].
По крайней мере, человек обычно не видит представителей того мира здесь, а он невидим для них там. Попавший на кладбище в поисках лошади удмурт встречает умершую свояченицу. Она велит ему зажмурить глаза.
«Он закрыл глаза, и в минуту, как только свояченица велела открыть их, очутился он в четырехугольной избе. <…>
Она надела на него рубашку
и заперла под залавок, который служит у вотяков в зимнее время курятником. Вдруг слышит зять, что к свояченице зашла свадьба, распевая свадебные песни. <…> Глазам его представилась такая картина: вошла свадьба с песнями и принесла одно коромысло (два ведра) свежей крови. Невеста обмакнула в кровь безымянный палец, и свадьба вышла обратно; вышла и невеста. Тогда выпустила свояченица из-под залавка зятя и говорит ему: “Ты, зятюшко, через два дня умрешь, будет тебя встречать свадьба, как невесту”. Сказав это, она велела ему закрыть глаза. Закрыл он глаза и очутился на белом свете, т. е. там, где был сначала… Пришел домой и видит своих семьян, обедающих за столом. Он разговаривает с ними, но никто его не видит. – Что за чудо! Отчего я стал невидим? – говорит себе мужик и выходит в сени снять рубашку… Сняв рубашку, вошел в избу, и тогда у семейных открылись глаза» [Верещагин, 1996: 165].
Тот свет невидим живому, пока человек не закроет глаза, чтобы этот мир перестал быть ему видимым. Белый свет, куда возвращается человек от умершей свояченицы, это мир, проницаемый для взгляда, мир открытых глаз. Но вот незадача – теперь его не видят живые. Побывав на том свете, он приобрел его качества: подаренная мертвыми рубашка скрыла его от взгляда живых. В сказке со сходным мотивом путешествия живого человека в другой мир бабка попадает в гости к вуму́рту, женившемуся на ее внучке. Принимая роды, она нарушает запрет и мажет правый глаз мазью, предназначавшейся ее новорожденному внуку. По возвращении бабка обнаруживает, что чудесным образом изменилась и в лавке ее никто не видит.
«Догадалась бабушка, что чужим она невидима и что невидимкой стала от мази. Взяла она из лавки, что ей надо было, без денег и ушла домой. Рада-радехонька была бабушка, что взяла все даром. На следующий день опять она ушла в лавку. В лавке видит людей, укладывающих и уносящих в телегу товар. “Куда везете товар?” – спрашивает бабушка. “Другому купцу”, – отвечают люди и спрашивают ее, как она видит их. “Так и вижу, как вы видите”, – отвечает бабушка. “Которым глазом?” – “Правым”. Тогда один подошел к бабушке и вырвал у нее правый глаз, и бабушка стала всем видима, а левым не стала видеть выносящих из лавки товар» [Верещагин, 1996: 177].
Украденная у вуму́ртов мазь дала возможность одновременно быть невидимой для людей, но видеть гостей с того света в мире живых. Принципиальная разница между светом, светлым миром живых и темным миром мертвых маркируется как взаимное невидимое состояние, взаимная слепота. Умение видеть чужеродный по отношению к твоему миру объект или стать невидимым появляется только при использовании специальных «волшебных вещей» – волшебной одежды, воды «с того света», крови или мази, а также при выполнении определенных условий – закрывании глаз, надевании рубахи, нанесении мази или крови, умывании водой. Рубаха с того света скрывает человека в светлом мире, а саван, украденный солдатом у
кулэм-убира
(букв. «мертвый упырь», т. е. оживший покойник-кровопийца), не дает мертвецу вернуться в могилу, зато живому может помочь стать невидимым. Любопытно, что среди удмуртов до сих пор бытует один интересный запрет. По приходе с кладбища, как известно, надо вымыть руки, лицо и приложиться рукой к печи – иначе тебя «не узнают живые». Более того, запрещено мыть руки или любые поверхности водой, оставшейся после обмывания покойника, – даже случайно, в противном случае «можно ослепнуть». А в некоторых случаях вынутая кулэм-убиром из человека кровь выполняет ту же функцию, что и бабушкина мазь – делает невидимым.
«Темность» существ с той стороны, казалось бы, должна облегчить их распознавание в светлом, белом мире, но в стороне людей они просто невидимы. Также невидим и человек на том свете: свадьба мертвецов не увидела гостя, но почуяла его и спросила его мертвую родственницу: «Отчего у тебя в комнате иным духом пахнет?»
Наряду с миром земным, светлым, а также темным миром у удмуртов сохранились представления о
пурысь дунне́
– сером мире. В одной из волшебных сказок, сюжет которой позаимствован из русской традиции и переосмыслен, повествуется о приключениях Михайло Попова в подземном царстве, где он встречает трех сестер (в русском варианте это царевны подземного царства). В поисках мужичка-с-ноготок Михайло Попов на веревке спускается в глубокую нору в горе и оказывается на сером свете. Серый свет – необычное место: над ним висит каменный потолок с отверстием посередине, через которое наверх поднимаются по веревке девушки. В определенный момент скитаний Михайло обнаруживает, что «идет он по серому свету, вдруг видит, что со всех сторон его окружает вода, и он оказался на кочке. Что делать? Вдруг подплывает к нему уточка [!] и говорит: “Садись на меня, Михайло! Я тебя перевезу”. Михайло сел на утку и поплыл» [Верещагин, 1996: 152].