Страница 15 из 64
У удмуртов бытует «модернизированный» вариант мифа о ныряющей птице: вместо утки за землей по приказу Инмара ныряет Вукузё/Шайтан. Но память об утке осталась. Во-первых, Вукузё принес землю во рту – как утка в клюве, а не в руках – как человек. Во-вторых, что для нас важнее, утка осталась священной птицей удмуртов, способной донести до Шунды-мумы́ просьбы людей. По сообщениям профессора философии Тартуского университета, писателя К. Жакова, утка у удмуртов «является той птицей, которая приносит матери Солнца молитвы людей об исцелении глаза» [Жаков, 1902: 95].
Шунды-мумы́ приносили жертвы в случае оспы и детских болезней. Другими словами, утка – крылатый посланник с земли в верхний мир к Шунды-мумы́, жертвенная птица. Такая утка (жертва Матери Солнца об исцелении глаз) обязательно должна быть белой. Белый являлся цветом небесной сферы, небесного очищающего (от болезни в том числе) огня. Он также символизировал прозрачность воздуха, а поэтому был признаком хорошего зрения, здоровых глаз. То, что к Шунды-мумы́ обращались с просьбой об излечении глазных болезней, было, видимо, связано еще с воззрениями на солнце как на всевидящее око, наблюдающее за людьми.
Ночное светило – луна
(толэзь)
тоже рождено женщиной –
Толэзь-мумы́
. В некоторых заговорных формулах, записанных среди удмуртов в конце XIX века финским исследователем Ю. Вихманном и обнаруженных этнографами XX века, встречается представление о матери луны, к которой та возвращается. Однако термин, используемый в формулах, звучит вполне «по-человечески». Например, в заклинании на улов рыбы видим: «Толэзь кызьы анаез дорысь берытске, озьи ик берытскыса мед пыроз» («Как луна от своей матери возвращается, так же, возвернувшись, пусть приплывет-войдет [рыба в мои сети]») [Владыкин, 1994: 323–324].
Заговор на снятие сглаза, записанный в 1937 году, сохранил тот же вариант: «Толэзь кызьы анаез дорысь берытскыса потэ, со кадь ик та мурт бордысь но син усем мед берытскоз…» («Как луна от своей матери, обернувшись-восстановившись, выходит, точно так же сглаз с этого человека пусть возвратится») [Владыкина, 2018: 55].
И луна, и Толэзь-мумы́ являлись символом женщины, были связаны с физиологическим развитием ее организма. Использование женских регул как эталона времени, который передвигается вдоль месяцев и измеряет их последовательность, – вполне обычное явление для целого ряда культур [Фролов, 1981: 92]. Это приводит к тому, что ритмы жизни общества, космос в традиционных культурах феминизируются. Поскольку продолжительность одной лунной фазы равна семи дням, то именно число 7 становилось феминизированной космической единицей измерения. Оно символизировало одновременно и мир как систему, целостность, и женщину. Может быть, поэтому «Душа у женщины в семь слоев» [Герд, 1926–1: 52].
По аналогии с солнцем луна часто обозначается в загадках как емкость с содержимым, но уже не огненного, красного или желтого цвета, а белого, прозрачного, серебристого – корыто со льдом, корыто с молоком. Женская сущность образа луны выражена в загадке: «Из двух женщин одна утром встает, другая вечером встает» [УФ, 1982: 217].
Однако женский образ луны и ее феминные характеристики, как принято считать в исследовательской среде, более позднее образование по сравнению с представлением о том, что луна – это мужчина. Мужская природа представлений о луне древнее и «господствует у народов с самой архаической культурой» [Чеснов, 1993: 340]. В этом смысле показательна тунгусская легенда о девушке, унесенной луной. Сюжет ее состоит в том, что девушку, посланную за водой, от водяного царя спасает плавающий по небу месяц-юноша. У удмуртов сохранился идентичный вариант сюжета, в котором на луну была поднята девушка-сирота. Однако прямого указания на то, что луна – это мужчина, уже нет: девушку отправляет ночью за водой мачеха, рассчитывая, что сумеречные духи вожо́ схватят и растерзают ее. Девушка по дороге так печально причитала, что луна сжалилась над нею и, схватив с земли, притянула к себе [см., напр.: Первухин, 1889–4: 15]. Такая трактовка хронологии сказочных событий предполагает, что женщина оказалась на луне (впоследствии стала луной) в силу того, что там уже до нее был мужчина. Эту тайну и берегла Женщина-луна (Толэзь-мумы́), появляясь на небосклоне ночью.
П. М. Зорин. Серьги «Утица». Обработка металла, бронза. 2018.
МБУК «Глазовский краеведческий музей»
Гудыри-мумы́
и ее культ также были связаны с тревогами земледельца. Мать-гром воспринималась как объединенный образ грома и молнии. Считалось, что Гудыри-мумы́ может наказать за грехи и наслать град, иногда вызвать пожар, метая молнии в Шайтана, который убегает от ее небесного огня. Чтобы уберечься от беглеца Шайтана, запрещалось во время грозы прятаться на елке или под елкой, поскольку именно там прятался и он. Запрещалось переносить пустые емкости – ведра, мешки, котомки, ножны, куда он мог нырнуть, ища спасения от гнева Гудыри-мумы́. Ей молились также и о дожде [см.: Ившина, 1999].
С практиками вызывания дождя бывают связаны обряды имитативной магии. Если долго не было дождей или вообще грозила засуха, в деревнях проводили обряды, призванные вызвать дождь: обрызгивали друг друга водой из родника, обкидывали мокрой грязью прохожих, сталкивая друг друга в воду. Такое поведение, напоминающее бурное игровое веселье, имело важную цель – своим примером подвигнуть небеса к тому, чтобы с них на поля пролилась влага. Грозы не столько боялись, сколько ждали, что она придет откуда-то «из-за реки», ведь именно по-над рекой кипит белой пеной облако и рождается гром:
«За Камой-рекой белеет голубая лошадь»;
«За Камой-рекой ржет конь» [Верещагин, 1995: 175, 176].
Но та же река служила иногда преградой: считалось, что не всякая гроза способна перейти через реку. Гроза, и тем более первая в новом сельскохозяйственном году, имела символическое значение. Как отмечал А. И. Емельянов в своем «Курсе по этнографии вотяков», у удмуртов Бирского уезда Уфимской губернии «при первом громе принято падать на землю и даже несколько раз вставать на голову» [Емельянов, 1921: 134–135].
Катаясь и валяясь по земле во время грозы, человек символически передавал ей свою силу, делился плодородием.