Страница 16 из 64
…Смотрит вниз, на землю, Гудыри-мумы́. Чем это люди заняты? Брызжут друг на друга водой, а то и грязью, со дна ручья взятой, мажут соседей! Странно. Жарко, как отмываться станут? Дождя им, верно, не хватает. И то правда, подхватывает гром, хлеба должны воды напиться, пора уже. А люди внизу радуются: дождь-то какой большой, гром-то какой веселый! Спасибо, Мать грома. А в благодарность и на будущее тебе – белую овцу или жеребенка. Вырастут у него крылья, будет он верным конем твоему сыну, а может, и ты полетаешь.
С началом осени Гудыри-мумы́ уходила, но иногда и возвращалась: месяцем ухода грома –
гудырикошкон толэзь
– у удмуртов называется август – последний летний месяц в календаре.
Покровительницы срединного мира
В срединном мире, где жили люди, очевидно, обитала (
Ин)Вожо-мумы́
.
Время в человеческом мире текло совсем не так, как в потусторонних мирах. Людской век краток, быстро текут реки в мире человека. Только боги живут вечно – пока не умрет последний человек. И время их медленное, как мед, стекающий с ложки в жаркий полдень. Существовало и у людей особенное медленное время, всего два раза в году, когда солнце «замирало», останавливалось, чтобы «повернуться», – время зимнего и летнего солнцестояния. Может быть, засыпала Шунды-мумы́, может быть, уставал ее сын, а только замирал мир, и человеческое время становилось густым и тягучим. Его называли «сердитым временем» и «временем перекрестка» –
вожо-дыр
: солнце как будто стояло в раздумье, куда же все-таки повернуть. Конечно, у такого необычного явления должна была быть своя мать, строго следящая за ходом этого времени. Вот тогда и наступала власть Вожо-мумы́, стоящей на мосту между летом и зимой. Зимней Вожо-мумы́ читали особую молитву в период зимних святок – с 6 по 19 января. Вероятно, что до того, как удмуртский земледельческий календарь адаптировался к христианской обрядности, это заклинание-
куриськон
могло произноситься прямо в день зимнего солнцестояния, то есть 21 декабря. Единичные сохранившиеся в материалах исследователей XIX века обращения к Вожо-мумы́ включали просьбы уходить и не гневаться. Человек просил теплого дождя во время посевных работ, просил не пугать людей, не сердиться: «Уходи, не гневаясь на нас! Подай нам теплого мелкого дождика во время посева хлеба! Не пугай людей! Не сердись за то, если мы с шумом ходили» [Первухин, 1888–3: 34].
Инвожо-мумы́ – Мать-Инвожо, покровительница летних святок (троицкой недели), в некоторых записках представляется авторам как строгий и даже свирепый мужчина, который летает вдоль рек. Время Инвожо-мумы́ – это время «вокруг летнего солнцестояния» (21 июня) и цветения злаков, когда ей дана полная власть управлять миром. В это время у удмуртов действовал целый ряд запретов.
«Тогда нельзя переезжать на телеге через воду, если у телеги на колесах есть шины; равным образом нельзя железной лопаткой или деревянной лопаткой касаться воды, особенно ключевой… В те дни в обед, то есть в 12 часов, дня строго запрещается шуметь, кричать, работать и купаться, иначе инвожо накажет градом или убьет громом, или дождь несоразмерный пошлет» [Васильев, 1906: 5–6].
Для нас важно, что и в период летнего, и в период зимнего солнцестояния действовал идентичный запрет на шум, громкий крик и даже на любые полуденные работы. Такие нормы призывали человека соответствовать моменту: когда время замирало, должен был замереть и мир людей. Более того, запрет на шум должен был обеспечить высокий урожай: крестьянин с замиранием ждал, когда отцветающие хлеба нальются зерном. Любая непогода, а страшнее всего град, могла лишить будущего урожая, поэтому и воду тревожить в этот период было опасно.
Здесь же, в мире живых, где теплое лето сменялось лютой зимой, верили в существование
Пужмер-мумы́
– Матери холода, инея и ветра, которая могла наслать холода в неурочное время. Но вольна она была и остановить ветер, смягчить его тяжелое дыхание. Пужмер-мумы́ молились все о том же – «не повреди хлебам, двигайся между колосьями осторожно». В качестве жертвы Пужмер-мумы́ приносили обычно белую утку, кровь птицы разбрызгивали по ветру.
Ву-мумы́
вездесуща: она – любая река или родник. Она – олицетворение мировой воды, из которой родилась земля, когда Вукузё принес несколько горстей донного ила. Ву-мумы́ воплощается и в образе каждого родника и каждой реки, к которой могут обращать молитвы люди. Документы XIX века фиксируют Чупчи-мумы́ (Мать-Чепца), Пызеп-мумы́ (Мать-Пызеп), Сепыч-мумы́ (Мать-Сепыч), Убыть-мумы́ (Мать-Убыть), Варыж-мумы́ (Мать-Варыж). Образ Ву-мумы́ как будто собирательный. Так, в коллекции Н. Г. Первухина находим эпитет, которым наделяется Чупчи-мумы́, но который дает возможность оценить облик Матери воды – «реки сзади себя все собирающая» [Первухин, 1888–3: 25]. В воспоминаниях и обыденных практиках до сих можно встретить обращение к реке-матери с жертвой в начале ледохода (обряд
йӧ-келян
– «проводы льда») и во время весеннего паводка: «Вот, Чупчи-мумы́, хлеб и масло тебе. Не сердись».
Молитвы матери-реке приносились перед выгоном скота на летние пастбища, мать-реку просили «хорошенько» перегонять скот через реку, реке молились о защите от пожаров, о высоких травах, о богатом улове. Рыбак, идущий к реке, не только просил у матери-реки хорошего улова. В благодарность он обязательно оставлял краюшку хлеба, а то и с маслом. Это был не просто акт вежливости: он мыслился как «отдарок», восстановление баланса, равновесия в большом космосе и микрокосмосе человеческой души. Ву-мумы́ также просили «по течению вод своих проводить всякую болезнь». Г. Е. Верещагин передает одно из осенних молений удмуртов, отмечая благодарность крестьян реке: «Благослови, речушка Чура. Ты видишь, мы приносим тебе жертву. Твой скот, идущий на водопой, растянулся бы от наших конюшен до речки» [Верещагин, 1998: 235].