Страница 13 из 64
Глава 2. Потерянное имя Великой Мумы́
«Мать ругает, что подушкой бьет»: женские образы богинь-покровительниц в удмуртской мифологии
Женские образы удмуртской мифологии встречаются среди всех категорий мифологических персонажей: и среди первопредков-прародителей, и среди духов, и среди богов. «Милосердные заступницы или не знающие жалости мстительницы и губительницы, они разнолики и разнохарактерны» [Женщины в мифах, 1992: 10]. Если о первых практически ничего нельзя сказать определенно, не рискуя стать фальсификатором, то количество и качество фактов о вторых и третьих позволяет конструировать образы – предположительные, но более или менее отчетливые.
Составной частью имен всех богинь-прародительниц является морфема
мумы́
– «мать», то есть прародительница, стоящая у начала сотворения мира и человека. В удмуртской мифологии образ мумы́ объединяет в себе функции прародителей и богов. Мумы́ выступает одновременно и как праматерь, и как богиня. Мумы́ удмуртской мифологии так же, как и боги-покровители, населяют все ярусы мира: небесный, срединный и подземно-подводный. Логика появления этих образов в мифологии вполне ясна. Такое именование связано с функциональностью, архаическими формами мифа, пытавшимися классифицировать мир, в котором связь между матерью и ребенком осмысляется как самая очевидная и прочная. У всего, что есть в мире, у самого́ мира должна быть мать. Мать выводит свое детище в жизнь. У всех стихий, явлений природы, даже у времени, есть «Та-что-была-до» – мать. Исследователи XIX века – скорее интуитивно – отмечали, что природные «явления были связаны с духами отношениями рождения: духи представлялись в виде женщин-матерей явлений» [Смирнов, 1890: 212].
Вотячка из Казани. 1814.
The New York Public Library Digital Collections
Мумы́ стали центральными образами культа женского рождающего начала. В этих образах видится некоторая двойственность. Мумы́ рассматривается как мать, родившая природную стихию. Она отделена от этой стихии как субъект коммуникации. Но место локализации часто приводит к слиянию мумы́ и ее ребенка. Она сама и есть та стихия, что ею рождена. По этой причине ее имя может трактоваться двояко, например, Мать неба и Мать-небо.
Источники позволяют до известной степени полно реконструировать представления о десяти таких
мум
ы: Ин-мум
ы – Мать неба / Мать-небо,
Инву-мум
ы – Мать небесной воды / Мать – небесная вода,
Шунды-мум
ы – Мать солнца / Мать-солнце,
Толэзь-мум
ы – Мать луны / Мать-луна,
Гудыри-мум
ы – Мать грома / Мать-гром,
Вожо-мум
ы
/Инвожо-мум
ы – Мать переходного времени (Мать-Инвожо),
Пужмер-мум
ы – Мать холода, инея и ветра / Мать-иней (вариант: Мать-Пужмер),
Музъем-мум
ы – Мать земли / Мать-земля,
Ву-мум
ы – Мать воды / Мать-вода,
Калдык-мум
ы – Мать рождения (ее существование связывают с Кылдысином, богом-созидателем).
Матери-небожительницы
Небожительницы недосягаемы для человека, их не видят или уже плохо помнят. Каждая из них несет ответственность за свое создание, покровительствует ему.
Ин-мумы́
следит за равновесием в пространстве, за тем, чтобы небосвод был в полном порядке и не обрушился на землю. Небо, в незапамятные времена отделенное от земной тверди, должно оставаться высоким, недосягаемым для человека.
Подобный персонаж можно отыскать, например, у ближайших родственников удмуртов – марийцев. Это
Тюня умбаль шоӵын аба
– «Мать высокого неба». Видимая граница неба и земли – горизонт – оставалась также недосягаемой для человека: сколько бы ни шел он по земле, а неба было не достать. Но зато тому, кто все-таки дошел до границы мира, до того места, где радуга одним концом пьет воду из реки (
ву юись
– букв. «пьющий (пьющая) воду», «радуга»), полагался в награду клад в виде золотой ложки, золотого ковша, золотой чаши и колотушки. Идти к радуге можно было, только вымывшись в бане, в праздничной одежде. По приходе отвечать на вопрос: «Зачем пришел?» – нужно было прямо.
«Концы радуги бывают, по мнению вотяков, на реках, на морях: на концах радуги, где она пьет воду, находятся будто бы золотые вещи, а именно: золотая ложка, золотой ковш, золотая чаша и золотая колотушка. Если кто захочет сходить туда, обязательно должно тому человеку быть в праздничной одежде, предварительно омывшись в бане. Того человека, который дерзнет туда сходить не в чистом одеянии, радуга ударит колотушкой и тут же убьет. А того человека, который придет в приличном одеянии и чистоте, предварительно омывшись в бане, спросит: “Зачем пришел?” – и, если на это ответить: “За золотым ковшиком, за золотой ложкой, за золотой чашей”, она даст ему упомянутые золотые вещи» [Васильев, 1906: 8–9].
Некоторые отрывочные сведения из текстов, записанных наблюдателями в XIX веке, дают возможность предположить, что именно здесь, около радуги, которая представляет собой видимый свод неба, можно найти Ин-мумы́.
Мать небесной воды –
Инву-мумы́
– несет ответственность за дождь, оплодотворяющий землю, за росу, которая жемчугом «ночью на землю спускается, утром улетает» [УФ, 1982: 212]. Небесная влага, животворящая и первородная вода, находится под ее покровительством.
Обращение к этой праматери можно встретить в заклинательных текстах на вызов дождя, которые опубликованы финским ученым Юрьё Вихманном, дважды побывавшим в экспедиции у удмуртов (1893, 1894).
«Великому Инмару, Кылчин-творящей, Воде прародительнице / Воду-творящей-матери, Матери-прародительнице, Матери-земле за пазуху [жертву] кладем, пусть [хлеб] уродится! Доброго года подайте, теплых ночей дайте, теплых дождей дайте, росы дайте!..» [Владыкина, Глухова, 2011: 117].
Образ этой мумы́ имеет тесную связь с культом предков и институтом
воршуда
у удмуртов. Просьбы о дожде и влаге посылали Инву-мумы́ во время молений в родовом святилище куале. Видимо, эта молитва сопровождалась специальной мелодией, известной под названием
Инву утчан гур
– «Мелодия поисков небесной росы». Она же исполнялась во время ритуальной пляски шамана
туно
при выборах жреца
вӧсяся. Инву гур
– «Мелодию Небесной влаги» исполняли во время молений по окончании весенней пахоты. В. М. Бехтерев, опубликовавший в альманахе «Вестник Европы» труд об удмуртах, описывает, по его мнению, «трудно объяснимый» обычай: в завершение обряда
акашка́