Страница 90 из 99
Я жадно глотала воду, пока не поперхнулась, но она была слишком вкусной, чтобы остановиться. Я чувствовала привкус железа в воде, но мне было плевать. Вода есть вода, а я была обезвожена опиатами, которые медленно выветривались из моего организма. Вода с шумом хлестала в ванну, но я наполнила стакан еще раз, прежде чем закрыть кран. Я не могла дотянуться до раковины, так что единственной водой, до которой я могла добраться, был кран в ванной. Впрочем, жаловаться не приходилось. Я была просто благодарна за то, что вообще могла передвигаться.
Напившись вдоволь, я поставила стакан на кафель рядом с ванной, а затем взобралась на унитаз, чтобы пописать. Это было легче, чем раньше, поскольку мы с Ириной придумали систему. Она нашла где-то на территории два деревянных ящика, один выше другого. Из них получились шаткие ступеньки к унитазу. Если быть осторожной и не торопиться, я могла забраться на унитаз сама. Отсутствие необходимости полагаться на кого-то другого, чтобы сходить по нужде, было одним из немногих сносных моментов возвращения в дом моей матери.
Закончив в ванной, я переключила свое внимание на дверь спальни. Первые несколько недель Ирина держала ее запертой, но потом обленилась. Мне было так плохо, что я и так редко вставала с постели, не говоря уже о том, чтобы пытаться передвигаться по дому. В любом случае я не хотела выходить в дом. Я не хотела там находиться. Я не хотела бередить плохие воспоминания. С тех пор как я вернулась в дом, куда клялась никогда не возвращаться, я пряталась от них всех.
Но я была голодна. Впервые за долгое время. Поэтому я позволила своему желудку повести меня к двери. Открыв ее, я глубоко вздохнула, словно не зная, чего ожидаю. Всё выглядело так же, как и тогда, когда мы там жили, только более темным, тусклым и покрытым пылью. Пахло сыростью и плесенью, но сквозь всё это я чувствовала запах свежей жареной курицы. По крайней мере, мне так казалось. Я понятия не имела, который час, но солнце всё еще было в небе. Приближалось время ежедневной доставки ужина.
— Ирина! — позвала я, но мой голос был всё еще слабым.
Он почти не отдался эхом в коридоре. Я попыталась еще раз, а затем прислушалась, не раздадутся ли ее шаги. Спустя несколько мгновений я пришла к выводу, что мне придется идти дальше. Выползать в коридор было сущей пыткой, но я стиснула зубы и сделала это. Это заняло какое-то время, и я вся перемазалась, но я дотащила себя до лестницы для прислуги, которая вела прямо на кухню. Когда я остановилась и прислонилась к стене, чтобы перевести дух, я не слышала ничего, кроме биения собственного сердца. Запах свежей, вкусной еды, однако, наполнял воздух, и мой желудок сжался в ответ. Я открыла рот, чтобы снова позвать Ирину, но тут я услышала это.
Эти звуки невозможно было с чем-то спутать.
Стоны, звучавшие как смесь удовольствия и боли. Стон и скрип деревянной мебели, когда два тела двигались на ней. Я услышала мужской голос, глубокий голос, которого никогда раньше не слышала. Он что-то говорил, но я не могла разобрать слов. Затем легкий смех, смех, который я совершенно точно узнала. Я схватилась за простые деревянные перила, идущие вдоль стены, и опустилась на первую ступеньку. По привычке я старалась вести себя как можно тише. Я привыкла красться по этому дому так, чтобы меня не было ни видно, ни слышно. Прошли годы, но избавиться от этого инстинкта было невозможно. Словно я снова стала ребенком — кралась, подглядывала и пряталась в тенях.
Оказавшись на середине лестницы, я наконец смогла наклониться вперед так, чтобы отчасти увидеть кухню. Я вижу, как он трахает ее, его штаны спущены до колен, а полушария задницы белеют в тусклом свете кухни. Ее ноги обхватывают его, пальцы ног сжимаются при каждом сильном толчке его бедер. Она говорит на своем родном языке, словно одержимая и лишившаяся рассудка. Я понимаю это чувство. Некоторые члены слишком дурманят, слишком совершенны в том, как они скользят внутрь и заполняют тебя. В детстве я не имела ни малейшего представления обо всех этих тайнах. О том, как один мужчина может каким-то образом заставить тебя чувствовать себя лучше, чем дюжина мужчин, хотя можно было бы подумать, что чем больше, тем веселее. Как один мужчина может вызвать у тебя зависимость от того, как двигаются его бедра, как его рот произносит твое имя, как ощущается его тело поверх твоего.
Секс есть секс, всегда думала я. Грязный, быстрый, а когда он заканчивался, ты одергивала платье и продолжала заниматься своими делами. Но так бывает не всегда. Я наблюдала за ними, пока всё не закончилось, пока он не сгорбился, не вздрогнул и со стоном не позвал ее, а она не притянула его к себе. Затем они встали и снова оделись. Они поцеловались, задержавшись на мгновение друг с другом. Потом он приложил телефон к уху и вышел через заднюю дверь. На этот раз я не шелохнулась, хотя и знала, что она меня увидит. И, конечно же, она обернулась и ахнула, увидев меня, сидящую там, на ступеньке.
— Я голодна, — сказала я.
Две недели спустя она умерла от передозировки на полу моей ванной.
Мужчина вернулся, когда услышал мои крики, но не остался. Он вбежал и попытался разбудить ее. Когда это не сработало, он просто оставил ее там, мертвую, в ванной. Меня он тоже оставил, совсем одну. И как бы сильно я ни кричала, он так и не вернулся. Когда я больше не могла кричать, я услышала, как мать зовет меня из коридора, и пошла на ее голос. Разумеется, она всё еще была в доме. Она всегда была там. Она всё это время шептала Ирине на ухо, заставляя ее думать, что наркотики всё исправят. Она почти заставила поверить в это и меня. В конце концов, это всё еще был ее дом, сколько бы лет ни прошло. Она была такой же неотъемлемой частью дома, как фундамент или крыша. Я шла на ее голос по коридору к лестнице. Шла на ее голос вниз, на кухню. Подползя к двери и толкнув ее, я снова услышала это, ясно как день. Я не слышала этого со дня похорон матери, но всё равно узнала.
Дом смеялся надо мной.
Он и сейчас смеется.
Дориан
У меня чувство, что я уже был здесь раньше.