Страница 79 из 99
Я бросаю на мужчину отчаянный взгляд, но он не смотрит в ответ. Он колеблется мгновение, но в итоге ставит коробку, которую держит, на пол и делает то, что ему велят. Как только его руки касаются меня, я понимаю, что всё кончено, но не могу перестать сопротивляться.
— Пожалуйста, Дориан, — шепчу я. — Доверься мне. Я поеду тихо. Я сделаю всё, что ты скажешь.
— Так будет лучше, любовь моя, — он понижает голос в тон моему. — Я хочу для тебя только лучшего.
— Ты хочешь лучшего для себя, — отвечаю я, наблюдая, как Ирина наполняет шприц жидкостью из прозрачного пузырька.
Я дергаю бедрами, но незнакомец держит мои ноги, а Дориан удерживает меня за плечи, и я не могу отбиваться от них обоих. Я всё еще слабее их; даже мой адреналин не сделает меня настолько сильной.
— Что лучше для меня, то лучше и для тебя, — говорит он, и я знаю, что он верит в это каждой клеточкой своего существа.
Жаль только, что это неправда. Мы автономные существа, верит он в это или нет. Я его рабыня, но я не его вторая половина, сколько бы я ни играла в переодевания. Я ненавижу его. Я ненавижу его за то, что он делает это со мной. Ненавижу за то, что он причиняет боль Джессике. Я ненавижу его за всё, что он сделал, и за всё, что он когда-либо сделает.
Я кричу, когда Ирина касается моей руки. Она ещё даже не дотронулась до меня иглой, но я уже в ужасе. Ирина выглядит виноватой, но она слаба. Она никогда бы не пошла против его воли. Но я всё равно пытаюсь воззвать к её разуму.
— Пожалуйста, — умоляю я. — Я не хочу. Мне это не нужно.
— Вы от этого уснете, — говорит она мне. Её голос дрожит. — Это вас успокоит.
— Я не хочу успокаиваться. Я хочу быть в сознании.
— Адриенна, — бормочет Дориан.
— Не разговаривай со мной! — кричу я и знаю, что звучу истерично, но мне плевать. Он что-то замышляет, плетёт интриги и не хочет делиться. Раньше он со мной откровенничал. Шептал мне на ухо в постели. О вещах, которые его тревожили. О делах в офисе, о которых он хотел узнать мое мнение. Воспоминания о его родителях. Взамен я подарила ему часть своих собственных воспоминаний и мыслей. Однако когда дело доходит до действительно важных вещей, он не хочет, чтобы я знала. Он хочет отгородить меня от своей жизни. Ему проще держать меня под кайфом и покладистой.
Интересно, рассказывает ли он своей жене то, о чем не рассказывает мне. Интересно, знает ли его жена лучше, чем я.
Это последняя мысль, которая приходит мне в голову, прежде чем Ирина всаживает иглу мне в вену. Морфин начинает действовать почти мгновенно. Края комнаты расплываются, а мой мозг начинает затуманиваться. Вся боль утихает, и так трудно продолжать злиться, когда чувствуешь себя так хорошо. Но я пытаюсь удержать эту злость. Я хочу помнить, как сильно я его ненавижу. Я хочу продолжать злиться. Давление на конечности исчезает, но я всё еще чувствую теплую руку Ирины на своей руке.
— Вон, — говорит он Ирине. — Чтобы твои вещи были собраны через пятнадцать минут.
Она опускает голову, а затем отворачивается.
— Ирина... — бормочу я, но слово дается с трудом. Я пытаюсь поднять руку, чтобы схватить её, но она исчезает прежде, чем я успеваю это сделать. — Я ненав... — говорю я, но затем не могу вспомнить продолжение.
Говорить слишком тяжело. Слишком тяжело держать глаза открытыми. Волны тепла и удовольствия пульсируют во мне. Я ненавижу быть под морфином, но я также обожаю это. Ничего не могу с собой поделать. Это приятно — чувствовать себя хорошо. Это напоминает мне месяцы после смерти отца, когда я пустилась во все тяжкие. Я столько всего перепробовала, чтобы избавиться от боли. И ничего не помогало. По крайней мере, надолго. Я обещала себе, что больше никогда так не поступлю, но теперь у меня нет выбора.
— Адриенна, — шепчет он, и то, как он произносит мое имя, змеей проскальзывает в мой мозг. — Отдыхай, — говорит он. — Не волнуйся. Скоро всё закончится.
Я хочу спросить его, что он имеет в виду, но не могу.
Я больше ничего не помню.
Поместье Хамина в точности такое, каким я его помню. Комнаты здесь всё такие же темные и тихие, и по ночам дом издает всё те же звуки. Он скрипит, оседает и напоминает мне о моем детстве. Обои, которые моя мать привезла из Франции, всё еще на стенах в её спальне. Теперь они выцвели и местами отслаиваются. В комнате тоже пахнет по-другому, землей и плесенью. Плющ оплетает окно в ванной и уже начал пробиваться под закрученные стекла. Каждый день, когда Ирина помогает мне забраться в ванну, я не могу не замечать маленькие зеленые почки на фоне потрескавшейся белой краски. Сначала вода течет оранжевая от ржавчины, но потом становится прозрачной и горячей. Старые трубы лязгают в стенах, пока ванна наполняется. Я сижу на краю, пока Ирина капает в воду эфирные масла, и комната тут же наполняется мягким ароматом лаванды. Она хочет, чтобы я расслабилась, но это сложно. Возвращение в дом моего детства меня не радует.
Я плакала и агрессировала три дня после того, как он бросил меня здесь, но он не вернулся. Насколько я могу судить, здесь нет камер, которые следили бы за мной круглосуточно. Здесь нет никого, кроме меня и Ирины, большую часть времени. Иногда я слышу голоса внизу, в недрах дома, но я больше никого не вижу. И бродить по дому я тоже не пытаюсь. Покидать свою спальню и исследовать увядание особняка — это совсем не то, что меня интересует. Я весь день остаюсь в постели, измотанная скучными часами, проваливаясь в сон и снова просыпаясь. Морфин помогает. У Ирины, кажется, бесконечный запас как его, так и вина. Она приносит его мне до захода солнца, а потом мы наблюдаем из окна за закатом над Гудзоном.
Дни начали сливаться в один.
Оказаться снова запертой в этом доме — это мой худший ночной кошмар, воплотившийся в реальность.