Особняки (ЛП)

Я просто закрываю глаза и жду, когда тьма поглотит меня. Затем он убирает руки. Пока я давлюсь и хватаю ртом воздух, он вывозит меня из комнаты и везет по темному коридору. Портреты давно умерших людей смотрят на нас сверху вниз, пока мы проезжаем мимо. В поле зрения появляется лестница, и дыхание замирает в груди.

Он собирается столкнуть меня вниз.

Девушка может только надеяться.

Он резко останавливает меня у самой верхней ступеньки. Лестница уходит вниз, в фойе, и я вижу внизу манящий черно-белый шахматный мраморный пол. Я наклоняюсь вперед; прохладный затхлый воздух дома сжимает меня в своих объятиях. Так тихо. Так темно. Наше дыхание — единственный звук. Люстра наверху излучает мягкое, теплое свечение. Я этого не боюсь, решаю я.

Сегодняшняя ночь так же хороша для смерти, как и любая другая.

— Что ты там видишь внизу? — спрашивает он, наматывая мои волосы на кулак и оттягивая мою голову назад. Я смотрю на него снизу вверх, а он на меня сверху вниз, его лицо каменно, как никогда. — Ты видишь то же, что и я? — Его голос разносится эхом в жестком, пещероподобном пространстве.

— Там ничего нет, — говорю я, стараясь не скулить от боли.

— Посмотри еще раз, — усмехается он, его терпение почти на исходе.

— Там кровь, — шепчу я, мой голос охрип от недавнего удушья. — Повсюду.

— А что еще?

— Там тело. Женское.

— Не просто женское. Твое, — продолжает он. — Но ты едва узнаваема. Каждая косточка в твоем теле сломана.

— Я мертва. — Я поднимаю руку и нащупываю его запястье сквозь путаницу своих волос. Я была слишком слаба, чтобы толкнуть себя вниз, но он не слаб. Он зол и хочет причинить мне боль — возможно, достаточно сильно, чтобы действовать не раздумывая. — Сделай это, — шепчу я голосом настолько тихим, что сама себя едва слышу. — Отпусти меня.

У него ходят желваки, глаза скрыты в глубоких тенях при тусклом свете.

— Нет! — внезапно ревет он, застигнув меня врасплох. Его голос бьет по ушам, он рывком вытаскивает меня из кресла и швыряет на пол.

Я тяжело приземляюсь на бедро, ковер подо мной едва смягчает удар о твердый пол. Я вскидываю глаза, встречаясь с ним взглядом, колеблясь между страхом и гневом. Он стоит как вкопанный, его силуэт вырисовывается в свете люстры. Я вижу, как он сжимает и разжимает кулаки, словно пытаясь удержать контроль. Затем он поворачивается и хватает кресло за колеса. Он поднимает кресло, как пушинку, и швыряет его, его мышцы напрягаются под костюмом. Оно с грохотом летит вниз по ступеням; звук подобен взрыву в тихом доме, пока оно беспрепятственно кувыркается до самого низа.

Он хватает меня, и я кричу, потому что ничего не могу с собой поделать. Он довел меня до грани. Я не знаю, что, черт возьми, он собирается сделать дальше, и это одновременно захватывает и наводит ужас. Его пальцы вплетены в мои волосы и в простую ночную сорочку, что на мне. Я слышу треск рвущейся ткани и понимаю, что он порвал дорогой шелк, но ему абсолютно насрать. Он тащит меня к краю верхней ступеньки, мягкая кожа на моих ягодицах горит от трения о ковер, а затем скользит по гладкому известняку. Мои руки вцепляются в его предплечья, и я едва успеваю ухватиться за перила, прежде чем сползаю прямо за край.

Инвалидное кресло лежит на боку на полу внизу, погнутое и искореженное. Колесо уныло вращается, но теперь ему уже ничто не поможет. Ступени усеяны кусками металла. Оно не подлежит восстановлению. При виде его там внизу мой разум пустеет. На его месте могла бы быть я. Хочу ли я оказаться на его месте? Я не знаю. Он дает мне пощечину, возвращая меня в настоящее. Я снова кричу, отталкиваясь от него, и мы мгновение боремся на вершине лестницы. Наше положение шаткое, но он, кажется, этого не замечает.

— Этого ты хотела? — рычит он мне в лицо, пока я пытаюсь его оттолкнуть.

Внизу я слышу голоса. Я знаю, что медсестры внизу, в очередной раз наблюдают за моим унижением. Возможно, и кто-то еще. Я поворачиваю лицо, чтобы заглянуть сквозь балясины. Я вижу фигуру и уверена, что это Ирина, но в тусклом свете ее волосы отливают рыжим. Как пламя. Но потом она поднимает лицо, и оказывается, что это вовсе не Ирина. Ее лицо бледно, а глаза большие, круглые и все понимающие. Она выглядит точно так же, как в последний раз, когда я ее видела. Рыжие волосы вьющимся ореолом обрамляют ее лицо, черты лица тонкие и красивые, не тронутые временем.

Это моя мать.

Ее не должно здесь быть. Она совершенно точно мертва. Я хватаюсь за скользкие каменные перила, пытаясь рассмотреть ее получше, но он мне не позволяет. Он держит меня крепко, как бы я ни извивалась. Я чувствую, как у меня отвисает челюсть, а затем я кричу, кричу и не могу остановиться. Он так сильно дергает меня назад, что кажется, моя рука вот-вот сломается. Я падаю на спину на ковер, сорочка задралась до талии. Я полуголая, но мне все равно.

—

Je suis désolée!

2

— слышу я собственный крик, но это похоже на сон. Я не в себе. Я снова ребенок, четырнадцатилетняя девочка, бегущая по высокой траве за домом. Пытающаяся сбежать. — Мне жаль! Пожалуйста! Пожалуйста! — Он хватает меня за запястье и начинает тащить по коридору. Я снова слышу голоса, но не могу разобрать слов. Уши заложены от криков, да к тому же сердце громко колотится.

— Не трогайте его, — произносит Дориан, его глубокий голос прорезается сквозь мое спутанное сознание. — Не смейте, блядь, трогать. Оставьте все там. — Он указывает за перила, выкрикивая приказы тем, кто стоит внизу, в фойе.

Смутно я задаюсь вопросом, там ли еще моя мать внизу. Я слышу собственные крики, но теперь меня не остановить. Мне хорошо знакомо это чувство. Разум меня покинул; У меня истерика. Мой логический ум отодвинут на задний план, и другая я — та, которую я прятала — показывает себя. Он наклоняется и закидывает меня себе на плечо, унося обратно в мою спальню, в роскошную тюрьму. Я убираю волосы с лица, отчаянно пытаясь еще раз хорошенько разглядеть фойе, но не могу. Я ее не вижу. В этой темноте я вообще ничего не вижу.

Дориан

Все красное. В буквальном смысле, перед глазами пелена красного цвета. Я хочу разбить ее лицо в кровавое месиво или вдалбливать ее киску в небытие. Я так не злился уже очень давно, а может, и никогда. Я швыряю ее на кровать, и она плюхается на бок, как тряпичная кукла. Сегодня вечером она в потрясающей форме, но, впрочем, как и я.

Очевидно, мы пробуждаем друг в друге абсолютно худшие качества.