Страница 41 из 99
Я ничего не могу поделать, только наблюдать, как она заглядывает за край перил, а затем на дюйм приближается к верхней ступеньке. Я меняю ракурс, переключаясь на камеру в фойе. Я вижу ее на вершине лестницы; ее лицо кажется бледным и призрачным в свете люстры. Изогнутая лестница величественна, широка и высечена из твердого, неумолимого известняка. Она сидит на краю верхней ступеньки, и я вижу, как она обдумывает это. Я вижу, как она борется с выбором. Если она бросится вниз по ступенькам, она совершенно точно умрет. Падение убьет ее. Я почти вижу ее израненное, переломанное тело внизу лестницы. Я вижу, как ее кровь заливает каменные ступени. Я вижу улыбку на ее лице перед смертью от осознания того, что она победила.
— Блядь! — рычу я, и мой голос эхом разносится в замкнутом пространстве автомобиля. Я слышу голос Селены в трубке, но, не раздумывая, сбрасываю звонок. Швыряю его через весь салон и подношу планшет к самому лицу, в нескольких дюймах от носа. От моего дыхания стеклянный экран запотевает, пока я смотрю на нее. — Адриенна, только, блядь, не делай этого, — шиплю я, словно она может меня услышать. Она наклоняется вперед и кладет локти на бедра. Она смотрит прямо перед собой, как будто видит то же, что и я — свое мертвое тело у подножия лестницы. Чем дольше она сидит там и обдумывает это, тем сильнее сжимается моя грудь. — На север штата, — наконец произношу я.
— Сэр? — отзывается мой водитель, Эллис, когда понимает, что я обращаюсь к нему.
— Мне нужно в дом на севере штата, — говорю я. — Прямо сейчас, блядь.
На Лексингтон-авеню он поворачивает направо, и мы направляемся на север. Я заставляю себя расслабиться. Я знаю, что чем дольше она сидит на вершине лестницы и размышляет о самоубийстве, тем меньше вероятность, что она это сделает. Она струсит и повернет назад. Но я продолжаю смотреть, а она не разворачивается. Она просто продолжает смотреть в бездну.
Наконец, спустя целую вечность, у подножия лестницы появляется старшая медсестра. Она спешит вверх по ступенькам и толкает Адриенну обратно в ее комнату. Она зовет вторую медсестру, ту серую мышку, и вместе они укладывают Адриенну в постель. Она не дерется с ними и не огрызается. Она не сопротивляется им. Она позволяет им укрыть себя одеялом. Старшая медсестра, Маркета, бросает взгляд в сторону камеры, прежде чем утащить свою толстую задницу из комнаты. Она знает, что я наблюдаю за ней. И знает, что у нее серьезные неприятности. Медсестры снова запирают Адриенну в ее комнате, и я смотрю, как они скрываются в своих комнатах внизу. Они взбудоражены и расстроены, но думают, что опасность миновала.
Я-то знаю правду.
До конца еще очень далеко.
Я велю водителю развернуть машину. Затем нахожу свой телефон и перезваниваю Селене.
— Какого черта, Дориан?! — она отвечает после первого же гудка. — Ты бросил трубку?
— Встретимся на ланч через полчаса, — говорю я, нисколько не впечатленный ее вспышкой гнева. — И никаких трусиков.
— Ты серьезно? — фыркает она, словно не собирается выполнять свое недавнее обещание.
— Ты слышала меня, — говорю я. — Никаких трусиков.
Затем я вешаю трубку.
Адриенна
Я должна была это сделать.
Должна была покатиться вперед и позволить гравитации решить все мои проблемы.
Но я этого не сделала. Не смогла.
Я утыкаюсь лицом в подушку, пряча улыбку. Он видел меня, я точно это знаю. Теперь ему придется прийти за мной. Ему придется прийти и наказать меня. Я знаю, что, должно быть, окончательно свихнулась, если хочу, чтобы он вернулся, но я до зуда жажду его. Я хочу знать, чего он от меня хочет. Он дразнит меня инвалидным креслом, но затем приказывает медсестрам запереть дверь, чтобы не выпускать меня. Он играет со мной, забавляется, и я не знаю почему.
Мне нужны ответы.
Я никогда так долго не сидела без дела. Я так много переезжала, что раньше у меня просто не было времени скучать. Теперь я вернулась в Нью-Йорк, в место, которое ненавижу больше всего на свете, и я застряла. Мне нужно чем-то занять свой разум, иначе я сойду с ума. Он знал, что, давая мне кресло, играет со мной злую шутку. Он думал, что на шаг впереди, но я доказала обратное. И я буду продолжать это доказывать.
Ирина приносит ужин, и я разворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее. Увидев меня, она не улыбается. У нее бледное лицо, и она не поднимает глаз на камеру. Она уставилась на поднос, ставя его на стол. Я принюхиваюсь. Повар становится все более изобретательным с моими блюдами. Ушли в прошлое пресные бульоны и вареные овощи. Я чувствую запах мяса, розмарина и других божественных ароматов. Еще и лимон. Я заставляю себя сесть и протягиваю руки, внезапно ощутив зверский голод. Со вздохом Ирина подносит мне поднос, но пятится назад, как только отдает его.
— Зачем вы это сделали? — спрашивает она тихим шепотом. — Он будет злиться.
— Он будет злиться на меня, и ни на кого больше, — говорю я, ставя поднос на колени.
И в самом деле, там жареная утка с подливкой, спаржа на пару и бокал красного вина. Сбоку, в маленькой пиале, лежит приличный шарик лимонного джелато. Я замечаю еще кое-что. Столовое серебро и изысканный фарфор заменены пластиковой посудой. Я тихонько выдыхаю. Он больше не рискует.
— Он будет злиться, — повторяет она и уходит.
Я ем утку и спаржу руками, потому что из столовых приборов он оставил мне только пластиковую ложку. При этом я смотрю в камеру, гадая, смотрит ли он, как я запихиваю еду в рот словно дикарка. В конце концов, именно такой я и становлюсь. Вот в кого он меня превращает. Хотя я и так никогда не была особо цивилизованной.
Когда мой желудок успокаивается, я решаю попробовать подползти к инвалидному креслу. Я нечасто пыталась ползать, только в туалет и обратно. Мне нужно к этому привыкать. Теперь, когда боль медленно, но верно становится все более терпимой, будет проще. Я сползаю на край кровати и хватаюсь за столбик. Медленно опускаюсь на пол, мышцы рук кричат в знак протеста. Последние несколько дюймов я просто падаю и приземляюсь на задницу. Меня пронзает легкая, но острая боль — маленькое напоминание о том, что я еще не до конца оправилась после последнего нападения Дориана, хоть это и было много дней назад. Не уверена, сколько именно, но кажется, что прошла целая вечность.