Страница 23 из 29
Иногда это была фотография кофе, иногда, вид из окна ресторана. Иногда селфи самого Маттео. В последнем случае он обязательно выглядел так, будто случайно оказался таким невыносимо красивым и совершенно не понимает, почему женщины считают это нечестным преимуществом.
Элен однажды сказала ему именно это.
Маттео подумал несколько секунд и ответил:
— Значит, Бог любит меня немного больше остальных.
После чего получил от неё голосовое сообщение длиной в две минуты, состоящее преимущественно из возмущения.
Которое он потом сохранил и периодически переслушивал.
Элен улыбнулась, перестраиваясь в соседний ряд. Телефон лежал рядом. За месяц сообщений накопилось столько, что пролистывать их можно было несколько часов.
Фотографии еды, фотографии улиц, фотографии закатов, фотографии книг, фотографии котов, которых Маттео находил по всей Венеции специально для неё.
Последнее особенно умиляло.
Потому что каждый раз к фотографии прилагался комментарий.
"Этот похож на тебя."
"Этот тоже похож на тебя."
"И этот."
"Почему все сердитые?"
На что Элен обычно отвечала:
"Потому что ты их достал."
Однажды он прислал фотографию огромного рыжего кота, развалившегося прямо посреди мостовой.
"Вот это я."
"Нет."
"Почему?"
"Слишком много работаешь, а этот вылитый тунеядец."
Маттео обиделся.
Минуты на три. Потом прислал фотографию самого себя на диване.
С подписью:
"Теперь похоже?"
Иногда ей казалось, что рядом с ним она становится легче. Будто кто-то снял с неё тяжёлое пальто, которое она носила много лет подряд.
Даже работа изменилась.
Точнее, отношение к работе. Она больше не засиживалась в офисе до полуночи, не забирала домой документы на выходные, не проверяла почту каждые десять минут, потому что примерно в семь вечера её ждал звонок.
И если она не отвечала вовремя, Маттео начинал драматизировать. Очень талантливо драматизировать.
Однажды, Элен задержалась на встрече почти на сорок минут.
Когда она наконец перезвонила, Маттео ответил таким трагическим голосом, будто пережил минимум три кораблекрушения.
— Я уже начал писать заявление в американскую полицию о пропаже моей дорогой moglie.
— Ты невыносим.
— Именно это написано на семейном гербе.
— У семьи Беллини есть герб?
— Теперь есть.
Потом он ещё полчаса рассказывал ей о том, как ужасно страдал, и всё это время улыбался. Она слышала это даже через экран.
Именно тогда Элен впервые поймала себя на мысли, что скучает. По-настоящему скучает.
Не по сообщениям и звонкам.
По нему.
По возможности коснуться его руки во время разговора, увидеть его улыбку не через камеру, услышать смех рядом.
Господи…
Последние две недели перед его приездом тянулись особенно медленно. Маттео жаловался примерно так же. Каждый день, как по расписанию, и с невероятной дисциплиной.
— Осталось двенадцать дней.
— Маттео.
— Одиннадцать дней.
— Маттео.
— Десять дней.
— Ты считаешь?
— Конечно, а ты нет?
— Это нездорово…
— Любовь вообще довольно странная штука.
После этих слов Элен несколько секунд молчала.
Маттео тоже.
Они оба услышали сказанное, оба поняли, но никто не стал забирать слова назад. Потому что не хотел.
В тот вечер они говорили до глубокой ночи.
Обо всём.
О будущем.
О расстоянии.
О страхах.
О том, как странно встретить человека именно тогда, когда меньше всего этого ждёшь.
И с тех пор слово "любовь" больше не казалось чем-то невозможным.
Оно просто поселилось между ними.
Тихо.
Спокойно.
Совершенно естественно.
Элен остановилась на красный свет и посмотрела на часы. Самолёт уже должен был приземлиться через пол часа. От этой мысли руки вдруг стали холодными.
Господи… он правда летит сюда. Маттео Беллини. Человек, который перевернул её жизнь за две недели в Венеции и окончательно добил за месяц ежедневных разговоров.
Через несколько часов он будет стоять перед ней.
Живой.
Настоящий.
Не на экране телефона.
Именно тогда Элен вспомнила про картонку на заднем сиденье.
Большой лист плотного картона и кривую надпись чёрным маркером. Итальянское выражение, которое она специально уточняла у Софи на правильность написания, ведь тогда они болтали по видео и было жутко лень идти за телефоном и переводить.
Insopportabile italiano.
Невыносимый итальянец.
София смеялась над этой идеей почти пять минут, а потом заявила, что плакат недостаточно оскорбительный. Карло предложил добавить ещё несколько слов, но Элен отказалась.
Доверять этим двоим было опасно, а еще одного куска картона у нее не было, их погрызли Фэя и Кактусик.
Она снова улыбнулась, и неожиданно почувствовала, как начинает нервничать по-настоящему. Так сильно, что пришлось крепче сжать руль.
Смешно.
После всего, что между ними произошло, она всё равно волновалась, как перед первым свиданием. И чем ближе становился аэропорт, тем сильнее колотилось сердце.
Аэропорт встретил её привычным хаосом.
Люди спешили в разные стороны с чемоданами.
Кто-то бежал, кто-то прощался, кто-то ругался с сотрудниками авиакомпании.
Нью-Йорк оставался верен себе даже здесь.
Элен припарковалась на многоуровневой стоянке и несколько секунд сидела в машине, глядя перед собой. Сердце колотилось совершенно неприлично.
Она руководила переговорами на миллионы долларов, выступала перед советом директоров, выигрывала судебные процессы, но сейчас нервничала из-за мужчины.
Очень красивого мужчины.
Любимого мужчины…
Впрочем, достойно пары секунд нервов, наверное…
Элен рассмеялась сама себе, потом перегнулась назад и достала картонку. Надпись выглядела идеально. Огромные чёрные буквы занимали почти всю поверхность.
INSOPPORTABILE ITALIANO
Зона прилёта оказалась заполнена людьми.
Элен нашла свободное место возле ограждения и остановилась, табличка привлекала внимание окружающих.
Несколько человек уже успели прочитать надпись, улыбаясь. Какой-то пожилой мужчина поднял большой палец вверх, тогда Элен окончательно развеселилась.
Потом посмотрела на часы.
Самолёт приземлился десять минут назад.
Ещё немного.
Совсем немного.