Страница 49 из 57
— Я попрошу его, — сказала Аделин. — И… позволю ему на мгновение увидеть город. Через мои глаза. Не через боль — через простые, человеческие, живые глаза. Не сны, не кошмары, не те картинки, которые ему показывали его мучители, когда выкачивали силу. Просто — увидеть. Улицы, дома, людей. Как они живут — едят, пьют, смеются, ссорятся, мирятся. Как растет в щели между камнями одуванчик. Как кошка умывается на крыльце. Как ребенок учится ходить, держась за материнскую юбку.
Рэйл смотрел на нее. И в его взгляде — в этом усталом, но вдруг ожившем взгляде — появилось нечто новое. Не насмешка, не ирония. Уважение.
— Ты учишься, — сказал он. — Быстро. Очень быстро. Да, это может сработать. Маленький обмен: глоток его силы — на глоток простого, человеческого восприятия. Не жертва, не насилие, не кража. Дар. Это будет искушением, Аделин. Для того, кто веками не видел ничего, кроме своих кошмаров. Это будет… как глоток воды в пустыне. Он не сможет отказаться.
Подготовка заняла весь день.
С утра до вечера — до тех самых предвечерних сумерек, когда тени становятся длинными и мягкими, а воздух наполняется той особенной, осенней прозрачностью, которая бывает только перед закатом.
Марта снабдила их амулетами. Маленькими, невзрачными, на шерстяных нитках — такими, что их можно было спрятать под одеждой и никто бы не заметил. «Тихая стужа» — так она называла эти штуки. Сами по себе они были безвредными, почти бесполезными — просто создавали вокруг носителя зону легкого, леденящего дискомфорта. Ни магия, ни холод — так, неприятное ощущение, от которого хочется отойти подальше.
Но для мелких слуг и духов-шпионов, которых Калдис наверняка рассылал по городу, это ощущение было как красная тряпка для быка. Они не могли находиться рядом — отступали, жались к стенам, теряли след. Простая, грубая, но эффективная защита.
Сама Марта, к их удивлению, объявила, что тоже идет.
— Кто-то должен следить, чтобы вы совсем уж глупостей не натворили, — заявила она, набрасывая на плечи темный, неброский плащ, который делал ее похожей на тень. — А то я вас знаю. Один — умник, второй — демон, третий — дверь между мирами. Соберетесь втроем — и город к чертям разнесете, а кому потом разбираться?
Она завязала тесемки капюшона, поправила на поясе мешочек с травами.
— Да и старую подругу Ирмин стоит предупредить, — добавила она уже спокойнее, деловитее. — Чтобы та в этот вечер чай в парке не пила. И пироги не раздавала. И вообще — сидела дома, закрыв ставни и подперев дверь стулом. Мало ли что.
Они вышли на улицу в предвечерних сумерках. Закутанные, незаметные, похожие на тени среди теней.
Путь до острова с банями был теперь парадоксально простым. Они шли открыто — не крались по переулкам, не прятались в подворотнях, не замирали при звуке каждого шага. Шли, как ходят рабочие-ремонтники с гильдейскими пропусками, — уверенно, неторопливо, с таким видом, будто имеют полное право быть там, где находятся.
Иллюзия Рэйла делала свое дело. Она не была сильной — слишком сильная привлекла бы внимание. Она была незаметной, вкрадчивой, как шёпот. Она заставляла глаза смотреть сквозь них, а память — не запоминать.
Леди Ирмин, к которой Марта заскочила «на огонёк» по дороге, встретила их молчаливым, многозначительным кивком. Ни слова удивления, ни вопроса, ни вздоха. Только — кивок. И жест. Сухой, костлявой рукой она указала на потайную дверь в задней стене своего сада — ту самую, которую Аделин никогда раньше не замечала, хотя бывала здесь не раз. Дверь вела прямо к служебному причалу у острова.
— Старая дева, — проворчал Рэйл, протискиваясь в узкий, пахнущий сыростью и плесенью проход, — знает больше тайных ходов, чем король шпионов во всем своем королевстве. Надеюсь, она не забыла, куда ведет этот. А то заведет нас прямиком в подвал Калдиса — и будет неловко.
— Она не забывает ничего, — отрезала Марта, замыкая шествие. В ее голосе прозвучала такая уверенность, что Рэйл не стал спорить. — Она просто выбирает, когда помнить. И когда — забывать.
Они снова вошли в грот через сухой подвал.
Воздух здесь переменился. Нельзя было сказать, что он стал другим — нет, он был таким же теплым, влажным, пахнущим минералами и древностью. Но в нем появилось нечто новое. Вибрация. Едва уловимая, чистая, похожая на звук хрустального бокала, по краю которого провели мокрым пальцем. Она шла отовсюду и ниоткуда — из камня, из воды, из самого света, который струился от озера.
Отверженные — Стражники, как их теперь называл про себя Рэйл, — встретили их у входа. Теперь они были почти полностью очищены. Перламутровый, мерцающий налет, который покрывал их кожу, исчез почти полностью, остался только кое-где — на руках, на шеях, на лицах — как память о долгой, тяжелой болезни. Это были просто люди. Изможденные, с глубокими морщинами, со следами уродства на коже, с рубцами, которые не заживут уже никогда. Но с ясными, живыми глазами.
Их предводитель — тот самый высокий, с лицом, покрытым коркой застывшей, как лава, породы, — теперь выглядел почти нормально. Только один глаз у него был мутным, подернутым бельмом, и левая рука не сгибалась в локте. Он поклонился Аделин. Низко, в пояс, как кланяются не просто человеку — чему-то большему.
— Он ждет, — просто сказал мужчина. Голос его был хриплым, надтреснутым — как у человека, который долго не говорил и теперь учится заново складывать слова в предложения.
— Он? — переспросила Аделин. — Или вы?
Стражник помолчал. Его мутный глаз смотрел куда-то в сторону, а здоровый — прямо на нее.
— Всё теперь… связано, — ответил он. И в его глазах — в этом здоровом, живом глазу — светилось странное, спокойное, почти умиротворенное понимание. — Не разделить. Его боль — наша боль. Его сон — наша жизнь. Его пробуждение… — он не договорил, только развел руками. Жест получился неопределенным, но Аделин поняла.
Они подошли к озеру.
Сгусток Духа пульсировал ровно, спокойно, как дышит здоровый человек во сне. И в его глубине — там, где раньше была только боль, только тьма, только бесконечный, мучительный кошмар, — теперь угадывалось нечто новое. Внимание. Бдительное, спокойное, заинтересованное.
Он ждал.
Аделин села на край воды — на холодный, мокрый камень, не чувствуя ни холода, ни сырости. Закрыла глаза. Она не касалась клетки — в этом не было нужды. Клетка была частью его, как кора — часть дерева, как кожа — часть тела.
Она просто… открылась.
Открылась — как открывают дверь, когда ждут гостя. Как открывают окно, когда хотят впустить свежий воздух.