Страница 28 из 57
— Ты — часть этого мира, — сказал он. — Ты дышала его магией с детства. Каждый вдох, каждый выдох, каждая пылинка, которую ты вдыхала в лаборатории Хейна, — все это пропитано Песней Лирна. Ты — часть системы. Привычная, незаметная, легальная часть. Я — чужеродный элемент. Ошибка. Сбой в программе. Вирус, которого здесь не должно быть. — Он чуть наклонил голову. — Наша связь — это провод. Между системой и тем, что вне системы. Если мы настроимся правильно… если ты перестанешь сопротивляться, а я перестану давить… мы сможем услышать. Не мелодию. А источник. Найти то место, где гармония дает трещину. Где фальшивая нота выдает всю симфонию.
Это было безумием. Чистым, отчаянным безумием, которое могло не дать ничего, кроме головной боли и разочарования. Но иного выхода не было. Время работало против них. Калдис не будет ждать.
Все следующее утро — если можно назвать утром тот серый, промозглый рассвет, что пробивался сквозь щели в заколоченном окне, — они потратили на подготовку.
Рэйл, потратив последние силы, которые у него еще оставались, наложил на их убежище заклятье тишины и «невмешательства». Слабую, почти призрачную иллюзию, которая не могла бы обмануть опытного мага, но для случайного свидетеля — для пьяного матроса, для сонного стражника — заставляла глаза просто скользить мимо двери, не замечая ее, не запоминая, не желая войти.
Аделин, используя жалкие остатки реагентов, которые нашла в потайном кармане плаща Марты (горсточка сушеной мяты, пузырек с мутным маслом, пакетик с чем-то, напоминающим толченый мел), и собственные, небогатые, но надежные познания в полевой травнической магии, сварила на крошечном, дрожащем пламени свечи «отвар обостренного восприятия». Жидкость получилась густой, мутной, горькой — она попробовала кончиком языка и скривилась. Отвар пах болотом, железом и еще чем-то острым, режущим ноздри, от чего хотелось чихать.
— Надеюсь, в рецепте не было опечатки, — мрачно заметила она, залпом выпивая зелье. Горечь обожгла горло, в желудке разлился холод, а затем — жар. — Потому что если была, то через час я буду слышать, как растет плесень на стенах. И начну разговаривать с тараканами на их родном диалекте. А они, между прочим, народ вредный и болтливый.
— Если начнется, — парировал Рэйл, не поворачивая головы, — спроси у них, не знают ли они хорошего, тихого места, где можно спрятаться от всесильного арканиста с манией величия и личной армией наемников. Местные должны быть в курсе всех подвалов и чердаков. Они здесь дольше нас живут.
Когда городские часы — далекие, едва слышные сквозь шум порта — пробили второй час ночи, они вышли.
Ночь была безлунной и безветренной. Тяжелые, свинцовые тучи висели низко, закрывая звезды, и в этой черноте даже редкие фонари казались не спасительными огнями, а больными, гниющими глазами гигантского зверя. Идеальная ночь для их безумного, почти самоубийственного плана.
Они забрались на крышу самой высокой постройки в их районе — старого зернохранилища, которое не использовали уже лет десять. Крыша была плоской, покрытой толстым слоем птичьего помета и прошлогодних листьев. Отсюда, с высоты, открывался вид на спящий Лирн — огромный, черный, усеянный редкими, рассеянными точками магических огней. Город был похож на рассыпанное по черному бархату созвездие — красивое и холодное.
— Теперь, — тихо сказал Рэйл.
Он сел напротив Аделин. Их колени почти соприкасались — через ткань плащей она чувствовала исходящий от него холод, не тот, от которого стынут руки, а внутренний, глубинный, как от старого, давно остывшего камня. Он взял ее руки в свои. Его прикосновение было не холодным — на этот раз нейтральным, почти теплым, словно он сознательно, огромным усилием воли убрал из него все, что могло бы отвлечь, испугать, помешать.
— Закрой глаза, — сказал он. — Не слушай город. Не слушай крыс, не слушай ветер, не слушай собственное сердце, которое колотится, как бешеное. Слушай… пульс. Тот, что между ударами. Тот, что между словами. Тот, которого нет, но который есть. И позволь мне слушать через тебя.
Аделин закрыла глаза.
Сначала — только темнота. Густая, вязкая, как та смола в трюмах. И звуки — далекие, близкие, чужие. Ее собственное сердцебиение — слишком быстрое, слишком громкое. Шум в ушах — тот самый, фоновый, который она никогда не замечала, пока не попыталась его услышать.
Затем — медленно, как всплывающая со дна рыба, — начала проступать «Песня Лирна».
Низкий, всепроникающий гул, похожий на звук гигантского механизма. Или на дыхание огромного, спящего зверя. Или на отдаленный гул землетрясения, которое идет из глубин, но до поверхности еще не добралось.
Аделин всегда считала этот гул успокаивающим. В детстве, когда ей было страшно, она прижималась ухом к подушке и слушала его, и страх уходил. Теперь этот же самый гул звучал иначе. Как похоронный марш. Как стон умирающего, которого никто не слышит. Как плач ребенка, запертого в темном подвале, где даже эхо умирает от тоски.
Она ощутила, как невидимая нить между ними — та самая, что связала их в лаборатории, в тот первый, безумный день, — натягивается. Не физически — на уровне сознания, на уровне чего-то более глубокого, более древнего, чем слова.
И через нее потекло нечто.
Не слова. Не образы. Ощущения.
Холодная, чужая, нечеловеческая ясность Рэйла. Его древнее, отстраненное восприятие, которое видело мир не таким, каким его видят люди. Которое замечало нити там, где люди видели пустоту, и пустоту там, где люди видели стены. Оно вливалось в ее собственное восприятие — земное, теплое, эмоциональное. Мешалось, как масло с уксусом, не желая соединяться.
А потом — щелчок. Как будто в голове у нее что-то переключилось. Как будто она нащупала нужную частоту, нужный тон, нужную ноту в этой бесконечной, всепроникающей симфонии.
И они услышали.
Не храп. Не песню. Не механический гул.
Стон.
Тихий, протяжный, бесконечный, полный такой тоски и боли, что у Аделин навернулись на глаза слезы. Стон живого существа, которое спит не потому, что хочет спать, а потому, что его заставили. Которое мечется в своем сне, пытаясь проснуться, и не может. Которое кричит — и никто не слышит.
Он шел не с какого-то определенного направления. Не с севера, не с юга, не сверху и не снизу.
Он исходил отовсюду. Из камней, из воздуха, из воды, из самого света фонарей. Из тех самых фонарей, которые согревали и освещали город, из мостовых, по которым ходили тысячи ног, из стен, которые видели рождение и смерть поколений. Он был везде. И нигде.