Страница 25 из 57
— Похоже, вы выбираете героический путь, Аделин Вэйр, — сказал он. — Я, знаете ли, должен был предупредить вас заранее: он обычно связан с плохо проветриваемыми помещениями, хроническим недосыпом, дырявой обувью и острым, почти смертельным дефицитом хорошего вина. Но что ж… — Он выпрямился, расправил плечи — и на секунду Аделин показалось, что она снова видит того самого демона, который возник из светящегося круга на полу лаборатории: гордого, опасного, неуязвимого. — Если уж мы собрались будить древнего духа трансмутации и устраивать громкий скандал на уровне целого королевства, то давайте делать это с размахом. И для начала, — он потер виски — там, где кожа была почти прозрачной, как старая бумага на просвет, — найдем, где выпить. У меня, после произнесения Истинного Имени, дико болит все, что у нас, у демонов, выполняет функцию горла. Включая, как ни странно, левое колено.
Аделин кивнула. Не говоря ни слова.
Она взяла его за руку — холодную, сухую, с длинными, чуть подрагивающими пальцами, — и они оба растворились в ночных тенях доков, в этом сыром, пахнущем рыбой и опасностью полумраке.
Сзади остался дом с его призраками — старыми и новыми. Сзади остался человек с незаживающей раной на душе, раной, которую не залечить ни магией, ни временем, ни самым сильным забвением. Человек, который теперь стал их смертельным врагом — не потому, что они хотели этого, не потому, что они выбирали, а потому что правда оказалась страшнее любой лжи. Потому что правда убивает не хуже ножа.
Город вокруг них жил своей привычной, равнодушной, тысячелетней жизнью — глухой к их маленькой, личной катастрофе, к их отчаянной, почти безнадежной борьбе.
С набережной доносился пьяный хохот матросов — они возвращались из таверны «Трезубец», горланили песню про черноглазую девчонку из портового квартала и про боцмана, которого она обвела вокруг пальца. Где-то высоко, в аристократическом квартале на холме, мерцали разноцветные огни — разноцветные магические лампочки, зажженные в честь какого-то праздника, до которого ни Аделин, ни Рэйлу не было никакого дела. У кого-то был бал. У кого-то — любовное свидание под фонарем.
Воздух был плотной, тяжелой, многослойной смесью запахов. Соленый, чуть горьковатый бриз с реки — с приливом несло тиной и выброшенными на берег водорослями. Сладковатый, приторный дымок из труб фабрики зачарованных свечей — там работали по ночам в три смены, выполняя срочный заказ для королевского дворца. Вонь гниющих фруктов и овощей с причала, где разгружали баржи, — запах, от которого тошнило и который нельзя было забыть. И — тонкой, едва уловимой ниточкой, — запах свежего хлеба из ночной пекарни на углу Малой Рыбной улицы.
Они шли мимо высоких, темных складов. Они стояли по обе стороны узких улочек, как спящие каменные великаны, — с запертыми наглухо воротами, с заколоченными досками окнами, с ржавыми, вывешенными наружу крюками для подъема тяжестей. Мимо ажурных, чугунных мостов, с которых капала ночная влага — крупная, тяжелая, звонко ударяющая о камень. Мимо одиноких фонарей, где светлячки внутри стеклянных, закопченных шаров мерцали устало и равнодушно — они уже отработали свою ночную смену и хотели только одного: чтобы их наконец погасили.
Лирн был прекрасен и ужасен в своем ночном обличье.
Огромный, сложный, самодовольный организм. Он дышал, переваривал пищу, перекачивал темную, горячую кровь по своим каменным венам-улицам. Он спал — и видел сны, в которых не было места ни умершим ученикам, ни проклятым душам, ни древней, забытой магии, ни темной правде, скрытой под фундаментом его самых красивых зданий.
Он не знал, не хотел знать, что в его жилах текла чужая кровь. Замешанная на лжи. На жертвах. На молчаливом, трусливом согласии тех, кто знал — и делал вид, что не знает, кто видел — и отворачивался, кто мог бы крикнуть — и предпочитал молчать.
Он просто был.
Шумный, многолюдный, живой — и до ужаса равнодушный.
И ему не было решительно никакого дела до двух маленьких фигур, которые крались по его глубоким, черным теням, — одной в грязном, мокром, разорванном платье, другой — в темном одеянии, которое никогда не пачкалось и не старело. До двух заговорщиков, у которых не было ничего, кроме правды — и отчаянного, почти безумного желания дожить до следующего рассвета.