Страница 21 из 57
Глава 6: Переговоры в тени орхидеи
Шаги на лестнице смолкли. Тот, кому они принадлежали, достиг наконец своей цели.
В дверном проеме оранжереи — в темной прямоугольной раме, за которой клубилась еще более густая, зловещая темнота лестничного пролета, — застыл лорд Калдис.
Аделин вглядывалась в него, как вглядываются в портрет человека, о котором много слышала, но никогда не видела вживую. И портрет, надо признать, был точен до мельчайших черт.
Он оказался именно таким, как его описывали в газетах и городских листках, — высокий, прямой, с широкими, чуть сутулыми плечами, с благородной сединой на висках, аккуратно зачесанной назад, и острым, как лезвие хорошего пера, профилем. В этом профиле было что-то хищное, почти птичье: орлиный нос с горбинкой, глубоко посаженные глаза, тонкая, жесткая линия рта, сжатого так, словно человек пробовал на вкус лимон и лимон ему решительно не нравился.
Одежда на нем была простого, но безупречного кроя — темно-серая шерсть, плотная, дорогая, с едва заметным, маслянистым блеском на сгибах локтей и колен. Никаких излишеств, никаких лент, орденов или побрякушек — если не считать того самого перстня на правой руке. Массивного, золотого, с крупным, темно-красным камнем, на котором была выгравирована печать: стилизованное солнце, окруженное тяжелой, кованой цепью.
Его взгляд — холодный, проницательный, — неторопливо обошел помещение. Остановился на горстке серебристого пепла, рассыпавшегося по полу у ног Аделин. Задержался на ней самой. И наконец — на Рэйле.
И в этом взгляде, когда он уперся в демона, Аделин не увидела ни страха, ни удивления, ни даже той настороженности, которую обычно испытывают люди при встрече с необъяснимым. Ничего подобного. Только холодное, оценивающее любопытство. Такое бывает у старого, много повидавшего ученого, который обнаружил в своей коллекции новый, доселе невиданный вид гриба. Потенциально полезного. Возможно ядовитого. Но в любом случае — до крайности интересного.
— Аделин Вэйр, — произнес он. Голос его оказался ровным, бархатным, идеально поставленным — таким голосом читают лекции в старых университетах, такими голосами выносят смертные приговоры. — И… неуловимая сущность, которую вы, по всей видимости, призвали. Я полагаю, в свете последних событий представления излишни.
За его спиной, в тени лестничного пролета, замерли двое. Не в черном, как те, прошлые наемники, — в темно-синих, плотных плащах с капюшонами, накинутыми на головы. На груди, у ворота, едва заметно поблескивали серебряные нашивки — знаки Гильдии Арканистов. Лиц не было видно — только смутные очертания подбородков да слабый, хищный блеск глаз из-под надвинутых капюшонов.
Аделин почувствовала, как по спине — от затылка до самого копчика — побежала холодная, липкая струйка пота. Она открыла рот, чтобы что-то сказать — что угодно, лишь бы нарушить эту гнетущую, давящую тишину, — но прежде чем успела выдавить из себя хоть звук, Рэйл сделал шаг вперед.
Легкий, почти небрежный. Тот самый шаг, которым опытный танцор отделяет одну фигуру вальса от следующей.
Он оказался между ней и Калдисом. Не заслонил ее полностью — просто встал так, чтобы линия взгляда Верховного Арканиста упиралась в него, а не в Аделин. И даже не принял угрожающей позы — просто стоял, заложив руки за спину, слегка склонив голову набок. Как опытный экскурсовод в музее.
— Лорд Калдис, — отозвался Рэйл. И в его голосе — о, это надо было слышать! — зазвучала сладкая, тягучая, ядовитая почтительность. Та самая, от которой у нормальных людей сводит скулы, а у особо чувствительных начинается нервная икота. — Какая неожиданная… нет, подождите, какая абсолютно ожидаемая честь. Простите за беспорядок, мы, знаете ли, не ждали гостей. Как раз собирались навести уборку после небольшого… просветительского сеанса с местной флорой. Очень познавательно, должен заметить.
Калдис не удостоил сарказм ответом. Даже бровью не повел. Его взгляд скользнул мимо Рэйла — к пустому горшку, к рассыпавшимся останкам орхидеи, к тонкому, едва заметному слою пепла, который еще не успел развеяться по полу.
— Ядро воспоминаний, — сказал он. Не вопрос — утверждение. — Вы его нашли. Вы его активировали. Вопрос только в том, где оно находится сейчас.
— О, оно было восхитительно, — с искренним, почти детским энтузиазмом сказал Рэйл. Он даже глаза прикрыл на мгновение, будто вспоминая вкус любимого пирожного. — Хрустящая оболочка. Сочная, тягучая сердцевина из чужих тайн — знаете, на вкус напоминает горечь и мед одновременно. Послевкусие трагедии — оно, к сожалению, застревает в горле. Я его съел. — Он открыл глаза и весело, почти дружелюбно посмотрел на Калдиса. — Пищеварение у нас, у демонов, знатное. Перевариваем что угодно — от надежд до артефактов, от несбыточных мечтаний до магических кристаллов высшей пробы. Сожалею, если вы рассчитывали на сувенир. Могу предложить взамен… нет, пожалуй, ничего не могу. Даже пепла не осталось.
— Не шути со мной, существо, — произнес Калдис.
Голос его не повысился ни на децибел. Ни на йоту. Он остался ровным, бархатным, тем самым лекционным голосом. Но воздух в оранжерее вдруг стал тяжелее — плотным, вязким, как кисель. Стекла в оконных рамах — старые, запыленные, с засохшими каплями дождя — слегка задрожали. Тонко, жалобно, будто их кто-то тронул холодным пальцем.
— Вы — демон знаний, привязанный к ученице неудачливого алхимика, который слишком много себе позволял. Вы не потребитель. Вы проводник. Посредник. Вы не могли «съесть» ядро — вы могли только принять его содержание. — Он сделал крошечный шаг вперед — и Аделин почувствовала, как пространство вокруг сжалось, будто гигантская, невидимая рука сжала оранжерею в кулак. — Вы знаете, что было в ядре. Вы видели то, что видел Хейн. И вы расскажете. Оба. Добровольно или под давлением — не имеет значения.
Рэйл вздохнул. Вздох получился долгим, театральным, с легким оттенком преувеличенной скорби — такой бывает у актеров, играющих смерть короля в дешевых балаганах.
— Вы правы, лорд Калдис. Вы абсолютны, до зубовного скрежета правы. Я расскажу. — Он развел руками — широко, покорно, как бы сдаваясь. — Правда — такое скучное, неудобное, непрактичное блюдо. Его никогда не подают к столу, если можно обойтись ложью. Но раз вы настаиваете… — Он понизил голос, сделал его доверительным, почти интимным. — Итак, слушайте.
Он сделал паузу — выдержал ее, как опытный музыкант выдерживает паузу перед самой громкой, самой пронзительной нотой.