Страница 56 из 73
Затем поднялся Кирьянов. Он играл роль благородно оскорбленного жениха. Говорил о чести, о данном слове, о том, как «эта особа» своим побегом опозорила его имя. Его речь была отточенной, ядовитой. Но я видел, как Сергей Петрович, слушая его, все сильнее хмурился. Эта столичная манера, это высокомерие – они здесь, в провинции, не прощались.
Когда Кирьянов закончил и сел с видом победителя, наступила моя очередь.
Я встал. Не спеша. Говорил негромко, но так, чтобы каждое слово падало, как камень в тихую воду.
— Господа, — начал я. — Вы слышали историю о несчастном отце и неблагодарной дочери. А теперь позвольте поведать вам другую историю. О находке. О девушке без памяти, которую моя собака откопала в снежном овраге. О том, как ее зовут Лиза, и как за несколько недель она не вспомнила ни отца, ни жениха. А вспомнила только, как растить зелень зимой и как спасать ягнят.
Я сделал паузу, давая словам осесть. Видел, как врач кивает про себя, а судья делает пометку.
— Но я понимаю беспокойство господина Ростовцева, — продолжал я, и мой голос стал еще тише, еще жестче. — Он действительно потерял дочь. Правда, потерял ее не в лесу. Он потерял ее полгода назад. За карточным столом. Проиграл. Вместе с долгами. Руку своей дочери, Анастасии, он отдал в уплату карточного долга господину Кирьянову. И то, что мы видим сегодня, – это не поиск пропавшего ребенка. Это попытка взыскания проигранного имущества. Силой. С помощью клеветы и ночных наездов с факелами.
В зале повисла гробовая тишина. Потом ее разорвал хриплый вопль Ростовцева:
— Ложь! Гнусная клевета! Ты…
Но его перебил судья, резко стукнув по столу:
— Тише, Алексей Семеныч! Без криков!
Кирьянов сидел, побледнев, его надменная усмешка исчезла, сменившись ледяной злобой. Он смотрел на меня, и в его взгляде я читал одно: «Ты дорого за это заплатишь».
А Сергей Петрович смотрел на Ростовцева с таким нескрываемым презрением, что тому стало не по себе. Он заерзал на стуле, багровея.
— Это… это провокация! — выдохнул он наконец. — У меня есть свидетель! Человек, который знает мою дочь лучше меня самого! Она скажет правду! Гувернантка моей дочери.
И прежде чем кто-либо успел что-то сказать, он обернулся к двери и крикнул:
— Мадемуазель Клер! Войдите, прошу вас!
Дверь открылась. И в зал вошла женщина.
Не молодая. Одетая строго, но со вкусом, в темно-сером платье. Лицо у нее было не злое: усталое, печальное, с глубокими морщинами вокруг рта и умными, уставшими глазами. Она вошла не как палач, а как человек, которого привели на неприятную, унизительную процедуру. Она бросила быстрый, почти извиняющийся взгляд на Ростовцева, а потом ее глаза нашли Лизу.
И замерли.
Все в зале затаили дыхание. Даже скептически настроенный врач выпрямился, заинтересованно наблюдая. Это был серьезный свидетель.
Я перевел взгляд на Лизу.
Она не дрогнула. Замерла, но не от страха. В ее глазах была абсолютная, холодная сосредоточенность. Лиза медленно подняла голову и встретилась взглядом с вошедшей женщиной. И я увидел в глазах Лизы не узнавание, а вопрос. Спокойный, деловой, без единой искры памяти.
Мадемуазель Клер медленно, словно против воли, подошла ближе. Она остановилась в двух шагах и начала разглядывать Лизу. Не как родную, а как педагог, оценивающий сложную ученицу. Ее взгляд скользил по лицу, по осанке, по рукам, сложенным на коленях. И на ее собственном лице уверенность таяла с каждой секундой, сменяясь нарастающим, острым недоумением.
Ростовцев, не выдержав паузы, подскочил:
— Ну?! Мадемуазель! Скажите же им! Скажите всем! Это моя дочь? Это Анастасия?