Страница 55 из 73
Глава 28. Судный рассвет
(Николай)
Проснулся я раньше всех, еще до рассвета. Не то чтобы выспался, а скорее, как солдат в ночь перед наступлением: сон короткий, нервный, а потом сразу полная, ледяная собранность. Лежал, слушал тишину дома. С улицы доносился редкий скрип полозьев да лай собак. Тихо. Но эта тишина была обманчивой, натянутой, как струна. К полудню ее должен был разорвать гул чужих голосов, скрип перьев и, возможно, крики.
Городской дом был моей крепостью, но сегодня в этой крепости устраивали сбор. Мои стены, мой хлеб, а правила их, светские: поклоны, формальности, вид благопристойности. Но я намерен был сделать эту игру максимально неудобной для «гостей».
Пусть их «торжественное правосудие» упрется в холодные стены фактов. Пусть их пафос разбивается о тишину, которую я сохраню. Пусть каждый их наезд, каждая фальшивая слеза отца и надменная ухмылка жениха наталкиваются не на оправдания, а на железную логику и грязную правду их же сделки. Они пришли за спектаклем: сцена моя, но пьесу они не ту выбрали.
Когда в окно пробился первый серый свет, я поднялся, умылся ледяной водой из кувшина и спустился в столовую. Там уже кипел самовар, и за столом, перебирая бумаги, сидел Илья Петрович, мой стряпчий. Человек он был невзрачный, сухонький, но с глазами старой, умной лисы. Знавший все тайные ходы в уездной судебной мешанине.
— Николай Сергеич, доброе утро, — кивнул он, откладывая в сторону очки. — Ночь на раздумья была. Все взвесил.
— И что скажешь? — спросил я, наливая себе чаю. Голос прозвучал хрипловато, но твердо. Кашель, слава Богу, отступил.
— Скажу, что формально они сильны, — начал Илья Петрович, понижая голос, будто в доме уже были чужие уши. — Ростовцев – отец. Кирьянов – жених, да еще и со «словом дворянина», которое при свидетелях давалось. Судья наш, Иван Кузьмич, человек формальный. Для него пропавшая невеста, найденная в доме холостяка-помещика – дело темное. Ему бы поскорее все закрыть, по бумагам, без шума.
— А неформально?
— Неформально… — стряпчий усмехнулся, и в уголках его глаз собрались морщинки. — Неформально от Ростовцева уже несет разорением за версту. Слушок о карточной истории уже пополз, сам не знаю откуда. Кирьянова в уезде знают как столичную шальную птицу. Предводитель наш, Сергей Петрович, терпеть не может таких. Любит порядок и чтоб все по чести. Ваша сила, Николай Сергеич, в двух вещах. Первое – ваша репутация. Вы не баловник, не картежник. Вы – хозяин. Это много значит. А второе… — он сделал паузу, глядя на меня поверх очков, — вторая сила сидит наверху и, надеюсь, уже одевается.
— Лизонька, — подтвердил я.
— Именно. Они ждут испуганную барышню, которую можно затравить, запугать до истерики, чтобы она сама признала себя их Анастасией. Если она будет говорить твердо, умно… Это перевернет все их карты. Их главный козырь станет их главной слабостью.
Мы договорились о деталях: кто и когда говорит, на какие кнопки давить. План был прост, как удар топором: сначала дать им высказаться, насладиться своей «праведной яростью». А потом обрушить на них факт продажи дочери за карточный долг. Без эмоций. Как констатацию. И смотреть, как они захлебнутся.
Когда Илья Петрович ушел, я распорядился с Федосьей и Ефимом. Зал вымыть до блеска, печи истопить, но не жарить. Чай, воду для гостей. Все чинно, благородно, без излишеств. Пусть видят: дом серьезного человека, а не притон для укрывательства.
И вот, когда все уже было готово, на лестнице послышались шаги. Я обернулся.
Она спускалась. В том самом темно-синем платье.
Я видел ее в разных видах: грязную, в лохмотьях, в простом сером платье, в бархате моей сестры. Но это… это было другое. Платье не просто сидело на ней хорошо. Оно ее меняло.
Тонкая темная шерсть облегала стан, подчеркивая не округлости, а какую-то хрупкую, напряженную стройность. Высокий воротник и длинные рукава придавали ее облику завершенность и холодное достоинство, которых я прежде в ней не замечал. В Лизоньке не осталось ничего от той испуганной девчонки из оврага.
Лицо было бледным, под глазами легли тени: явно не спала. Но в этих глазах не было и тени вчерашнего страха или растерянности. Там горел тот же самый огонь, что и когда она скребла краску со стекол или отдавала приказы Фомичу. Сосредоточенный, упрямый, холодный.
Она была красива. И в этот момент я понял, что скорее позволю сжечь имение дотла, чем отдам ее этим стервятникам.
Лиза подошла, остановилась передо мной. От нее пахло чем-то чуть горьковатым, травяным: видимо, Пелагея дала успокоительного сбора.
— Готова? — спросил я, и мой голос прозвучал тише, чем я хотел.
Она кивнула, всего один раз, резко. Взгляд ее был прямой, ясный.
— Готова. Я не она. И сейчас все это увидят.
Гости начали съезжаться к полудню.
Первым явился предводитель дворянства, Сергей Петрович, в роскошной собольей шубе и с важным видом человека, который пришел вершить судьбы. За ним судья Иван Кузьмич, сухой, с портфелем, набитым бумагами. Потом участковый врач, Сидор Игнатьевич, пожилой, с умными, уставшими глазами.
Я встречал их в прихожей, играя роль гостеприимного, но озабоченного хозяина. Следил за их взглядами, за первыми оценками. Сергей Петрович был любопытен, врач – скептичен, судья – озабочен процедурой. Никто из них не был моим закадычным другом, но все уважали или побаивались моей твердости. Это и был мой фундамент.
И вот, когда все уже расселись в зале и выпили по первой чашке чая, с улицы донесся лихой, нарочито громкий стук колес и ржание лошадей. Мои гости замерли.
Ростовцев и Кирьянов вошли, как на сцену. Первый – напыщенный, красный, с глазами, бегающими по углам. Второй – в щегольской офицерской шинели, с холодной, презрительной усмешкой на тонких губах. Его взгляд скользнул по мне, как по пустому месту, и сразу устремился к Лизе, сидевшей рядом со мной.
Я почувствовал, как мышцы на спине напряглись сами собой. Игра началась.
Зал притих. Судья откашлялся и начал зачитывать формальности: кто, по какому прошению, для какой цели собрались. Слова были сухие, казенные, но от них веяло ледяным сквозняком.
Потом дали слово Ростовцеву. Он встал, раздулся, как индюк, и начал. Слезливые причитания о «бедной, больной дочурке», о «злодее, спрятавшем ее», о «позоре для семьи». Лгал он плохо, фальшиво, но с размахом.
Я смотрел на Лизу. Она сидела неподвижно, как изваяние, лишь пальцы чуть-чуть сжали складки темной ткани на коленях. Ни тени волнения на лице.