Страница 57 из 73
Глава 29. Опознание
(Лиза)
Утро судебного дня началось не с рассвета, а с тихого стука в дверь.
Пелагея вошла с подносом, на котором дымился чайник и лежал ломоть еще теплого хлеба. Ее лицо, обычно такое суровое, сейчас казалось вырезанным из старого, потрескавшегося дерева: все морщины стали глубже, но в глазах горел не страх, а сосредоточенная решимость.
— Поешь, Лизонька. Не на пустой желудок, — она поставила поднос, окинула меня быстрым взглядом с ног до головы, поправила складку на моем новом темно-синем платье. — Сидит хорошо. Теперь слушай. Барин со стряпчим последние детали обсуждают. Ты не робей. Помни, кто ты.
Кто я? Хозяйка? Находка? Чужая душа в чужом теле? Все эти определения вертелись в голове, но ни одно не хотело прилипнуть. Я сделала глоток чая: горячий, крепкий, травяной настой с медом. Он обжег горло, но эта легкая боль вернула к реальности.
— Спасибо, Пелагея.
Она кивнула, еще секунду постояла, будто хотела что-то добавить, но лишь вздохнула и вышла, притворив дверь.
Я подошла к окну. Город просыпался. Из труб вился дым, по улице ползли первые сани. Где-то там, за этими крышами, уже ехали те, кто сегодня будет решать мою судьбу. Отец. Жених. Судья. Целая комиссия из уважаемых людей, которые должны были определить, принадлежу ли я им.
Но я уже не принадлежала никому, кроме самой себя. И этого было достаточно, чтобы выпрямить спину.
Я спустилась вниз. Зал, отведенный для заседания, постепенно наполнялся.
Николай стоял у камина, беседуя с немолодым, сухопарым господином в строгом сюртуке: судьей, как я поняла. Рядом, важно развалясь в кресле, сидел полный мужчина с бакенбардами и самодовольным выражением лица: предводитель дворянства. В углу, отдельно от всех, топтался врач с саквояжем, бросая на меня быстрые, любопытные взгляды. И у самого входа, как два темных клинка, торчали Ростовцев и Кирьянов.
Отец. Увидев его вблизи, я почувствовала не вспышку памяти, а леденящую волну отторжения. Его лицо, багровое от сдержанной ярости, маленькие, запавшие глаза, полные не отцовской любви, а собственнической злобы. Рядом с ним Кирьянов, щегольски одетый, с холодной, насмешливой улыбкой на тонких губах. Его взгляд скользнул по мне, как по товару на ярмарке: оценивающий, циничный, голодный.
Их глаза встретились с моими. В глазах Ростовцева вспыхнула надежда – узнал! – но тут же погасла, сменившись растерянным бешенством. Потому что я смотрела на них не как дочь на отца и невеста на жениха. Я смотрела как на чужих. Что, в сущности, и было правдой.
— Прошу всех занять места, — раздался голос судьи, сухой и безличный. — Приступаем.
Церемония началась. Сначала слово дали Ростовцеву. Он говорил громко, с пафосом, изливая потоки фальшивого отцовского горя.
— ...похищена, запутана, возможно, под воздействием зелья или гипноза! Мы требуем вернуть нашу кровинушку, нашу Анастасию, в лоно семьи!
Кирьянов добавил несколько фраз о «поруганной чести», о «долге». Его речь была отточенной, ядовитой, рассчитанной на то, чтобы выставить Николая похитителем и развратником.
Потом настал черед Николая. Он встал, и его присутствие сразу заполнило комнату: не криком, а спокойной, железной уверенностью.
— Выслушав истцов, — начал он, и его голос, чуть хрипловатый после болезни, резал тишину, как сталь, — я вынужден напомнить факты. Эта девушка найдена мной в лесу, полузамерзшей, без памяти. Только имя. Она назвалась Лизой. С тех пор она стала не обузой, а ценнейшим человеком в моем хозяйстве. Она обладает знаниями, которых нет ни у одного агронома в уезде. Она спасла от гибели мое стадо. Она... — он сделал крошечную паузу, глядя прямо на Ростовцева, — она не похожа на ту тихую, болезненную барышню, которую вы, Алексей Семеныч, проиграли в карты, чтобы списать долги.
В зале ахнули. Предводитель дворянства выпрямился в кресле. Судья поднял бровь. Ростовцев побагровел.
— Клевета! — закричал он. — Грязная клевета!
— Факты, — холодно парировал Николай. — Свидетели той игры есть. Их можно вызвать.
Наступила тяжелая пауза. Судья прокашлялся.
— Обвинения серьезные. Но нам нужно установить личность.
У истцов оказался свидетель. Мадемуазель Клер, гувернантка барышни Ростовцевой.
В зал вошла пожилая женщина в строгом темном платье, с острым, умным лицом. Она подошла ко мне медленно, изучающе. Ее глаза, серые и внимательные, впились в мои.
— Барышня, — тихо сказала она по-русски, но с сильным французским акцентом. — Простите за беспокойство.
Потом, чуть громче, обращаясь к залу, но глядя на меня:
— Я воспитывала Анастасию Алексеевну с пяти лет. Я знаю каждую ее привычку, каждую черточку.
Она сделала паузу, и в ее голосе прозвучала неподдельная, горьковатая ностальгия.
— Мадемуазель, — снова обратилась она ко мне, но теперь по-французски, быстрым, певучим шепотом, который был явно рассчитан только на мои уши. — Souviens-toi du petit banc sous le vieux chêne, où tu lisais tes premiers romans...
Она смотрела мне в глаза, ища хоть искру узнавания, хоть тень воспоминания. В зале замерли.
Я медленно покачала головой. Не потому что старалась, а потому что эти слова ничего во мне не задели. Ничего. Они были просто красивым набором чужих звуков.
— Я не понимаю, — сказала я четко, по-русски. — Я не говорю по-французски.
По гувернантке будто ветром пахнуло. Она отступила на шаг, ее лицо стало пепельно-серым. Она обернулась к Ростовцеву, и в ее взгляде было не торжество, а ужас и растерянность.
— Мсье... — ее голос дрогнул. — Это... это не она. У Анастасии было иное выражение. Она бы... она бы отозвалась. Наше тайное место... она бы вспомнила.
— Врешь! — рявкнул Ростовцев, но в его крике уже слышалась паника. — Она притворяется! Запугана!
— Нет, — гувернантка покачала головой, и теперь она смотрела на меня с каким-то болезненным интересом. — Это не притворство. Это... другая душа. Я не могу объяснить. Но это не Анастасия.
Судья переспросил, делая заметку:
— Вы утверждаете, что это не ваша воспитанница?
— Утверждаю, — тихо, но неоспоримо сказала гувернантка. — Лицо... черты... удивительно похожи. Но человек внутри другой. Совершенно.
В зале поднялся гул. Предводитель дворянства что-то бормотал, качая головой. Кирьянов яростно шептался с Ростовцевым.
Тут встал судья.
— Мадемуазель, — обратился он ко мне. — Вы заявляете, что не знаете французского. Но это еще не доказательство. Любой может так сказать.
Я кивнула, чувствуя, как адреналин начинает гудеть в висках. Пришло время.