Страница 48 из 73
— В угаре, под хохот всей компании, дал «слово дворянина». Думал, выкрутился. Проблема-то в один момент решилась: и долги списал, и имение сохранил, и дочь, как он думал, в золото окунул. Только честь… — Анисим развел руками, — ее, выходит, он и проиграл.
Я молчал, переваривая. Все вставало на свои места. Бешеная ярость Ростовцева – это не отеческая тоска, а панический страх банкрота, у которого из-под ног выбивают последнюю доску. А наглая уверенность Кирьянова – это не жениховский пыл, а холодная расчетливость кредитора, получившего расписку на живого человека.
— А сама барышня? Анастасия? Что о ней говорят?
— Тихая, — сказал Анисим просто. — Говорят, болезненная, склонна к меланхолии. Читала много, на фортепьяно играла. После того как отец объявил ей о «счастливой участи», вроде как в себя не приходила, замкнулась. Никто не удивился, когда узнали, что перед самой свадьбой сбежала. Думали в горячке, может, с горя руки на себя наложила. Искали у реки. А она, выходит, в лес подалась.
«Склонна к меланхолии». «Тихая». Это был не портрет моей Лизы. Моя Лизонька была из другого теста: упрямого, живого, целеустремленного. Но страх… страх мог все переплавить. Страх и отчаяние могли загнать тихую девушку в зимний лес, а потом выковать из нее бойца.
— Кирьянов, — вернулся я к главному, — он теперь что? Намерен брать свое?
— Как дважды два, — кивнул Анисим. — По словам того же болтуна, Кирьянов уже вложился: сделал заказ на бриллиантовый гарнитур невесте, заказал карету, разослал приглашения в Петербург. Для него это теперь дело принципа и… репутации. Если его «купленная» невеста сбежит, он станет посмешищем в своих кругах. Он не отступит. Будет давить через закон, через связи отца, через все.
Я откинулся на спинку кресла. В голове уже выстраивалась стратегия. Их сила в деньгах, связях и формальном «слове дворянина». Наша сила – в фактах, в грязи этой сделки, и… в несгибаемости самой Лизы.
— Спасибо, Анисим. Молодец. Иди, отдохни. И скажи Степану: охрану не ослаблять. Теперь мы знаем, с каким противником имеем дело. Он будет бить жестко.
Когда управляющий ушел, я еще долго сидел в темноте, глядя на танцующее пламя свечи. В голове крутились мысли: как использовать эту информацию? Куда ударить? Надо было поговорить с Лизой. Не как барину с подопечной, а как союзнику. Потому что битва эта была теперь общая.
Вечером мы, как обычно, сидели за чаем. Пелагея накрыла стол без обычных церемоний, поставила самовар, пироги с капустой и быстро удалилась, бросив на нас взгляд, полный немой тревоги. Мы остались одни в теплом, уютном кругу света от лампы.
Лиза сидела напротив, в том самом синем платье. Она аккуратно размешивала ложечкой мед в чашке, но взгляд ее был где-то далеко, за стенами дома, в темноте.
— Ваш Анисим вернулся, — сказала она наконец, не поднимая глаз. — Конь был взмыленный.
— Вернулся, — подтвердил я. — Привез новости. Невеселые, но полезные.
Она подняла на меня взгляд. В ее серых глазах не было паники, только усталая готовность услышать худшее.
— Рассказывайте.
И я рассказал. Все, что узнал от Анисима. Про долги Ростовцева. Про карточную игру. Про «слово дворянина», проданное вместе с дочерью. Про характер Кирьянова: жестокого, азартного, не привыкшего к отказам. Я говорил без прикрас, жестко, как на военном совете.
Она слушала, и казалось, душа ее медленно отступала куда-то глубоко, оставляя на лице лишь пустую, отстраненную маску. Краска сбежала со щек, кожа стала холодной и гладкой, как у мраморной статуи. И лишь судорожная хватка пальцев вокруг чашки говорила о том, что внутри все еще бьется живое, перепуганное сердце.
— Так я и думала, — выдохнула она, когда я закончил. — Чувствовала… там, в тех обрывках. Не любовь, не свадьба. Сделка. Я была разменной монетой в его долгах.
— Теперь ты не монета, — твердо сказал я. — Ты – наша главная козырная карта. Потому что та Анастасия, которую один купил, другой продал, тихая и болезненная меланхоличка. А ты… — я позволил себе короткую усмешку, — ты, Лизонька, чертовски живучая и упрямая, которая овец в оранжерее держит и стекла до блеска скребет. Вы – разные люди. И это надо доказать.
— Как? — спросила она просто.
— Они будут давить через закон, через связи, — сказал я. — Будут кричать о похищении, о бесчестии. У них есть «слово дворянина» и богатый папаша. У нас… — я обвел взглядом комнату, будто вбирая в себя всю усадьбу, — у нас есть правда. Правда о том, как твой отец проиграл тебя в карты, чтобы списать долги. Эта грязная сделка, где тебя купили как вещь, и это наше оружие. И у нас есть ты. Твоя воля. Твои знания. Твое нежелание быть их вещью. Я буду биться за тебя всеми способами: через суд, через печать, через всех своих знакомых в уезде. Но самый сильный удар должна нанести ты сама.
Она внимательно смотрела на меня.
— Встретиться с ними?
— Если придется – да. И показать им, кого они хотят забрать. Не запуганную девчонку, а человека, который знает себе цену. Который может говорить о бактериях в навозе и спасать ягнят. Они не готовы к такой Анастасии. Они ждут жертву. А ты – не жертва.
Она помолчала, потом медленно, очень аккуратно поставила чашку на блюдце. Звук был тихий, но в тишине комнаты он прозвучал, как щелчок затвора.
— Я готова, — сказала она. Голос был тихим, но абсолютно твердым. — Я не хочу быть ею. Я не хочу возвращаться в ту жизнь. Я хочу остаться здесь. Лиза – это я. И я готова это доказать. Чем угодно.
В этот момент я увидел в ее глазах не страх, не растерянность, а ту самую стальную решимость, которую видел раньше. Это был взгляд солдата, принявшего бой. Но при этом в ней не было ничего солдатского в грубом смысле, лишь хрупкая, отточенная острота воли, и от этого она казалась одновременно беззащитной и страшной в своей непреклонности.
И в моей груди что-то перевернулось, сжалось горячим, незнакомым узлом. Это была не жалость. Это была гордость, острая и почти болезненная, смешанная с внезапной, яростной нежностью. Желание не просто защитить, а встать плечом к плечу с этим хрупким, стальным существом, заслонить ее от всего мира и в то же время ни в чем ей не уступать.
— Значит, план такой, — сказал я, наливая ей свежего чая. — Ждем их следующего хода. Собираем все, что может опорочить эту их «сделку». А ты… ты продолжаешь свое дело. Твоя теплица, твои ростки… — я сделал небольшую паузу, глядя ей прямо в глаза, — лучшее доказательство, что ты здесь не гостья. А хозяйка. Пусть видят. Пусть все видят.