Страница 47 из 73
Глава 25. Карты на стол
(Николай)
Ожидание подобно медленному яду: оно не убивает сразу, но день за днем подтачивает разум, заставляя слышать угрозы в скрипе половиц и видеть врага в каждой тени за окном. Особенно когда знаешь, что где-то там, за снежными полями, двое подлецов совещаются, как лучше ударить.
У меня уже кулаки чесались от этой проклятой неопределенности. Я пялился в замерзшее окно кабинета, поджидая ту самую зловещую карету или отряд урядников. Но дорога была пуста, лишь редкие сани с мукой или с дровами ползли от ворот к амбарам и сараям: обычная, мирная жизнь, которая сейчас казалась дразнящим фарсом.
У меня было два варианта на уме. Первый: эти господа просто обожглись на первом наскоке и теперь вылизывают раны. Второй, куда более вероятный: они не дураки и роют под меня тоннель поглубже.
Ростовцев – человек с лопнувшим самолюбием и, я готов был поспорить, с дырявым карманом. Такие не отступают: они ищут, за что уцепиться. А Кирьянов… Этот щеголь смотрел на Лизу не как на потерянную невесту, а как на упущенную собственность. В его глазах читалась не боль, а злость игрока, у которого выхватили из-под носа верную взятку.
И вот что меня бесило больше всего: я мог строить догадки, но у меня не было фактов. Только инстинкт охотника, который чует, как ветер меняется перед грозой. Ждать, когда грянет гром, не в моих правилах. Но и скакать в город наобум, без четкой цели, было глупо. Оставалось одно: готовить укрепления и надеяться, что Анисим копнет достаточно глубоко, чтобы докопаться до какой-нибудь вонючей правды.
Лизонька ходила, как тень, бледная, но упрямая. Она почти не говорила о произошедшем, только справлялась о моем кашле и пропадала в своей теплице. Я видел, как она там копается, поправляет ростки, проверяет ягнят. Работала она с каким-то остервенением, будто пыталась эту землю, это стекло и пар превратить в неприступную стену между собой и своим призрачным прошлым. Мне это нравилось. Упрямство – хорошая броня.
Я уже собирался и сам сходить в теплицу, просто чтобы своими глазами увидеть, что хоть что-то в этом мире растет и здравствует, а не замерло в гнетущем ожидании, когда во дворе раздался знакомый, лихорадочный топот. Не обычный стук копыт, а тяжелый, учащенный галоп загнанной лошади. Сердце глухо стукнуло где-то под ребрами: либо вести, либо беда.
Минуту спустя Анисим, бе стука, ввалился в кабинет, сбрасывая с плеч шубу, запорошенную снегом. Лицо его было красно от мороза, но глаза горели тем самым сосредоточенным огнем, который я давно у него не видел. От коня, мелькнувшего за окном, валил густыми клубами пар, как от паровоза.
— Коня сдал? — спросил я первым делом, уже наливая из графина в стакан воды.
— Конюху, барин, на ходу… — Анисим отдышался, приняв стакан. Выпил залпом, смахнул с усов изморозь. — Спасибо.
— Садись, — кивнул я на стул напротив. — Вижу, гнал без оглядки. Выдыхай и докладывай по порядку. Сначала по формальностям.
Анисим тяжело опустился на стул, достал из-за пазухи потрепанную записную книжку. Руки у него слегка дрожали: то ли от усталости, то ли от нервного напряжения.
— Докладываю, Николай Сергеич. Все подтвердилось. И еще кое-что нашлось… такое, от чего в жилах стынет. Сначала по фактам. Нотариус Гусев подтвердил: имение Ростовцевых, «Отрадное», заложено и перезаложено. В долгах как в шелках. В прошлом году даже на лес продавали, чтобы проценты платить. Если к весне не найдут крупную сумму – аукцион.
Я кивнул. Так я и думал. Запах разорения от того краснолицего крикуна так и витал.
— Кирьянов? — спросил я, чувствуя, как в груди сжимается холодный комок.
— Тут, барин, копать пришлось глубже, — Анисим перелистнул страничку, и голос его понизился, будто он боялся, что его услышат за стенами кабинета. — Поручик Андрей Владимирович Кирьянов. Птица высокого полета. Отец – тайный советник, мать – из купеческих, но с капиталами старыми. Сам Андрей Владимирович службу в гвардии для вида несет, а душу отдает картам, скачкам и… скандалам. Характер, — Анисим помялся, подбирая слова, — жестокий. И азартный до беспамятства. Одна история с избиением актера из-за какой-то актрисы была на слуху, но отец, как и всегда, замял.
Я молча переваривал информацию. Картина вырисовывалась четкая и безрадостная. Не просто наглый жених, а избалованный столичный хищник с железной защитой за спиной. Такие не отступают. Для них люди вроде Ростовцева – разменная монета, а девушки вроде… вроде Лизы – трофеи. И грязь к их репутации не липнет, ее счищают деньгами и влиянием.
— Значит, связи и деньги – его главный козырь, — констатировал я, глядя на желтоватое пламя свечи. — А наш главный вопрос: как такой сокол связался с разорившимся провинциалом? Свадьба с бесприданницей – не его стиль.
— Вот-вот, — Анисим оживился, придвинулся. — Тут-то и самая соль. Узнал я это от Егора Петровича в управлении, а он от одного соседа ихнего, кутилы и болтуна, который в тот вечер за карточным столом сидел.
Он сделал паузу для важности, и в кабинете стало так тихо, что слышно было, как за окном ветер скулит в трубе.
— Было это полгода назад, на большом обеде у предводителя. Вино лилось, настроение игривое. Кирьянов, видать, присмотрел Ростовцева: того уже тогда шатало. Подсел, предложил партию в вист, потом в штосс. Ростовцев поначалу отнекивался, но Кирьянов его поддел, мол, «старая гвардия уже и карты в руки взять боится?». Ну, тот полез. Сначала везло, он разошелся. Потом, как отрезало. Ставил все, что было, потом – векселя. К утру проиграл сумму, которой хватило бы, чтобы его имение трижды выкупить.
Я почувствовал, как у меня похолодели пальцы. Я ненавидел карточные долги. Глупейший способ пустить по ветру все, что есть.
— И?
— А когда ставить уже было нечего, — продолжал Анисим, понизив голос, будто боялся, что стены услышат, — Кирьянов откинулся на спинку стула, закурил папиросу и так, с ледяной усмешкой, говорит: «Ну что, Алексей Семеныч? Должок-то у вас внушительный. А имение ваше мне, честно говоря, даром не надо: хлопот только. Давайте так: я списываю вам весь долг. Имение ваше остается при вас. А вы мне… руку вашей дочери даете. Избавитесь от долга, пристроите девицу. И будем считать, что все честь по чести».
В кабинете стало душно. Я представил эту сцену: дымный зал, пьяные рожи, побледневшего, обливающегося потом Ростовцева и этого щеголя с сигарой, покупающего себе жену, как породистую кобылу.
— И он согласился? — спросил я, уже зная ответ.