Страница 46 из 73
Он стоял у дальней стены, рядом с двумя полными деревянными ушатами темного, перепревшего навоза. Увидев меня, он вздрогнул, словно его поймали на месте преступления, и опустил глаза.
— Никита, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Вы здесь? Барин велел навоз подвезти?
— Я.. сам, барышня, — просипел он, не поднимая головы. — Думал, подсобить. Ты же вчера... да и всегда... много трудишься.
Что-то в его тоне было не так. Слишком виновато, слишком подобострастно. Я сделала шаг ближе.
— Что случилось, Никита?
Он поднял на меня взгляд. Лицо у него было серым, осунувшимся, глаза бегали.
— Барышня... я.. я знаю, что ты видела. Тогда, у конюшни. Как я.. кобыле той, гнедой, мерку недосыпал.
Тишина в теплице стала вдруг очень громкой. Слышно было, как дрова в печи потрескивают.
— Я видела, — подтвердила я тихо.
Он сглотнул, его кадык заходил ходуном.
— Я думал... сразу сдашь. А ты... ты не сдала. Потом ягнят спасала, барина лечишь... В хозяйство душу вкладываешь. Хорошая девушка. А я.. я дурак, барышня. Жадный, слепой дурак.
Он говорил сбивчиво, торопливо, словно боялся, что его перебьют.
— Испугался я тогда, как барин в ту ночь, морозную, с мужиками в конюшню пришел лошадей спасать. Смотрел он вокруг... я думал, заметил, да некогда было сказать. А потом эти... чужие, с факелами... — Никита махнул рукой в сторону дома. — Понял я, барышня. Понял, что к чему. Барин – человек строгий. Если сейчас всплывет про мое воровство... в лучшем случае, по шее надает да со двора сгонит. А мне идти-то некуда. Семья.
Он замолчал, переводя дух. Потом выпрямился чуть-чуть, глядя мне прямо в глаза, уже без прежней трусливой хитринки.
— Кобыла та, гнедая... она теперь на полной мере. Отъедается. Глянь, коли не веришь. Я больше не буду, барышня. Честно. Зря только. Не губи ты меня. Не сдавай барину.
Я смотрела на него, на этого испуганного, мелкого воришку, который был частью этого мира, этой усадьбы, этой сложной, живой машины. И злости на него не было. Была усталость. И странное понимание.
— Я и не собиралась сдавать, Никита, — сказала я спокойно. — Если бы собиралась, давно бы сказала. Я ждала, что вы сами одумаетесь.
Он аж подпрыгнул, глаза округлились.
— Правда?
— Правда, — я подошла к ушатам, потрогала навоз. Хороший, старый, тот самый. — Барин доверяет вам конюшню. Лошади – его сила, его хозяйство. Не подводите его больше. И себя не подводите.
— Не подведу! Клянусь! — Никита перекрестился широким, мужицким крестом. — Спасибо тебе, барышня. Большое спасибо. Дай Бог тебе здоровья... и.. и чтоб все у тебя хорошо было с этими... с приезжими. А я, коль надо будет, сам за тебя горой встану. Вот те крест!
Он еще раз поклонился, почти в пояс, и, пятясь, выскользнул из теплицы, оставив меня наедине с двумя ушатами навоза и внезапной, тихой победой.
Я стояла, слушая, как скрипит снег под его удаляющимися шагами. Первое мое сражение в этой усадьбе. И я выиграла его. Не доносом, не силой, а просто... человечностью. И пониманием.
Потом я выдохнула и подошла к своим грядкам. К своему настоящему делу.
На первой, экспериментальной полосе уже вовсю зеленели петельки укропа и лука. Бледные, нежные, но живые. Настоящие. Я присела на корточки, осторожно провела пальцами по влажной, теплой земле. Потом перешла к маточникам с клубникой. Усы уже дали корешки, цеплялись за грунт. Я поправила один, подсыпала земли.
Работа успокаивала. Руки сами знали, что делать: проверить влажность, подрыхлить, поправить. Мысли, крутившиеся в голове бешеным вихрем – отец-деспот, похотливый жених, угрозы, страх – понемногу утихали, укладывались в стройные, практичные ряды. Здесь, в этом стеклянном мире, все было просто: земля, тепло, вода, рост. Никаких двойных смыслов, никаких теней прошлого. Только жизнь, которая брала свое, вопреки зиме, вопреки всему.
Я подошла к термометру. Плюс пятнадцать. Печь работала исправно. Я подбросила полено, поправила заслонку.
Потом обернулась, окинув взглядом свое маленькое царство: зеленеющие всходы, спящие ягнята в углу (их уже готовились переводить обратно в овчарню, окрепших), аккуратные грядки-«пироги», пахнущие навозом и будущим урожаем.
Да, у меня было темное прошлое, имя которого – Анастасия. Да, за мной пришли. Да, впереди была битва. Но здесь и сейчас, под стеклянной крышей, в тепле, которое я сама создала, я была Лиза. Та, что может разбудить землю зимой. Та, что может вылечить барина. Та, что только что, не сдав, превратила потенциального врага в.. не то чтобы друга, но в человека, который теперь обязан тихой лояльностью.
Это было мало. Но это было что-то. Прочный камешек в фундаменте моей новой жизни.
Я распрямила спину, смахнула со лба выбившуюся прядь и пошла к выходу, чтобы посмотреть, как там Николай Сергеевич. И чтобы напомнить ему про компресс на вечер.
Битва за право быть Лизой только начиналась. Но сегодня, сейчас, я чувствовала в себе силы ее выдержать. Потому что за спиной у меня была не только тень Анастасии, но и теплая, пахнущая землей и надеждой крепость под стеклянной крышей. И человек в доме, который сказал: «Пока я жив, твое место здесь».