Страница 34 из 73
Глава 19. Кашель барина и строгий режим
(Лиза)
Сказать, что после ночного аврала с ягнятами я чувствовала себя бодрой и свежей – значит соврать. Чувствовала я себя как выжатый лимон, который еще и проехался по стиральной доске. Но внутри горела маленькая, упрямая свечка: получилось. Не все, конечно, но... А главное, Николай Сергеевич сказал то самое «спасибо». Не «спасибо, Лизонька», а «ты спасла мне очень многое». Разница, скажу я вам, колоссальная.
Утром я вошла в столовую, ожидая увидеть барина за завтраком: усталого, но довольного. Вместо этого стол был пуст, а из кабинета доносился глухой, надсадный кашель. Не просто покашливание, а такой, от которого, кажется, легкие выворачивает наизнанку.
«Ну конечно, — мысленно хлопнула себя по лбу. — Герой. Носился в тулупе, почти на голое тело, спасал хозяйство, а теперь сам на ладан дышит».
Пелагея, расставляющая посуду, встретила мой вопросительный взгляд тяжелым вздохом.
— Барин-то наш, упрямец, — проговорила она, качая головой. — Говорила ему: «Оденься, Николай Сергеич, мороз лютый!» А он: «Пустяки, няня». А теперь вот пустяки-то и вышли боком. Температура поднялась, кашель... Самовар ему в кабинет понесла, медом с малиной напоила, но не помогает. Горчичники поставила, тоже толку мало. Кашляет да кашляет, бедный.
«Горчичники при температуре – не лучшая идея», — промелькнуло у меня в голове. Но говорить это вслух не стала. Нужно было действовать.
— Где у вас травы хранятся? — спросила я, уже направляясь к кухне. — Покажите все, что есть. И мед. И уксус.
На кухне Мавра, красная от жара печи, кивнула на темный угол рядом с печью. Там, связанные в аккуратные пучки и подвешенные к балке, сушились травы: мята, ромашка, зверобой. А на полке стояли берестяные туески, подписанные корявым почерком: «Чабрец», «Шалфей», «Липа». Никаких волшебных мешочков с готовыми сборами: все нужно было составлять самой. Что ж, даже лучше.
Я быстро отсыпала в глиняный горшочек чабреца, шалфея, добавила щепотку липового цвета. Рядом, в буфете, нашла крынку с медом: густым, темным, пахнущим липой. Уксус, крепкий и кислый, стоял в большом глиняном кувшине в кладовой. Его я пока отложила в сторону.
Заварив сбор крутым кипятком, я накрыла его полотенцем, чтобы настоялся, и обернулась к Мавре. В дверях кухни уже стояла Пелагея, прислушиваясь к кашлю, доносящемуся из кабинета.
— Мавра, нужно сварить бульон, — сказала я четко, отдавая распоряжение. — Но не просто так. Возьмите самую старую курицу, ту, что уже несется плохо. И коренья: морковь, лук, петрушку, что есть.
— Старую? — не поняла кухарка. — Она же жесткая, барышня.
— Именно поэтому, — пояснила я, ловя на себе пристальный взгляд Пелагеи. — В старой птице больше жил, сухожилий. При долгой варке они дают крепость. Такой бульон — не просто еда.
«Еврейский пенициллин», — мелькнуло у меня в голове призраком из другой жизни. Название, которое я где-то читала, точное и безжалостное. Но здесь, сейчас, оно было лишь тихим эхом забытой науки.
— Он как лекарство: силы дает, воспаление внутри унимает, горло смягчает, — продолжила я уже вслух, возвращаясь в реальность кухни, пропахшей дымом и хлебом. — Варите долго, часа три-четыре, чтобы бульон стал густым, почти как холодец… студень, — поправила я себя, подбирая привычное для них слово. — Без соли. Понятно?
Мавра перевела взгляд на Пелагею. Та, помолчав, кивнула.
— Дельно, — сказала она негромко. — Слушай Лизоньку, Мавра. Делай как говорит.
— Поняла, барышня. Для навару – старая птица, будет вам самый крепкий, наваристый бульон.
Я почувствовала, как что-то внутри меня разжимается: крошечный шаг к доверию. Взяла поднос с заваренным чаем и медом.
— Пока настой отнесу, — сказала я уже спокойнее, направляясь к кабинету. — А потом накормим барина не малиной с вареньем, а настоящим лечебным питьем.
Кабинет был погружен в полумрак. Николай Сергеевич сидел за столом, упершись лбом в ладонь. Другая рука сжимала платок. При моем входе он поднял голову, и я увидела нездоровый жар на скулах, воспаленные глаза и ту самую усталую упрямую решимость «досидеть до конца».
— Опять спасать собралась? — хрипло бросил он, и его тут же скрутил новый приступ кашля.
— На этот раз, вас от вас же самих, — ответила я твердо, ставя чашку перед ним. — Пейте. Чабрец, шалфей, липа. С медом будет легче. И немедленно в постель.
Он усмехнулся, беззвучно, лишь тронув уголки губ.
— Дела не ждут, Лизонька. Бумаги...
— Бумаги подождут. А вот ослабленные легкие – главная мишень для воспаления, — перебила я его, глядя прямо в глаза. Голос звучал, как мне хотелось верить, строго и без возражений, как с непослушным ребенком. — Два дня постельного режима. Минимум. Иначе к весне хозяйством будет некому управлять.
Мелькнула мысль о его рано умерших родителях. Может, и они вот так же, из-за пустяковой, но запущенной хвори? От этой мысли стало холодно не по-зимнему.
Он смотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором боролись раздражение, усталость и что-то еще. Потом махнул рукой: сдаюсь. Взял чашку и маленькими глотками выпил травяной настой.
— Командуешь... — прохрипел он, но встал и, слегка пошатываясь, направился в свою спальню.
Я выдохнула. Первый рубеж взят.
Пока он, покорный, укладывался, я вышла и стала отдавать распоряжения: четко, без суеты, будто делала это всю жизнь.
— Пелагея, чистые сорочки приготовьте. Будет потеть, менять надо часто.
— Анютка, сбегай, принеси кувшин с уксусом, таз и самую мягкую льняную тряпицу.
Пока служанка суетилась, я вернулась в спальню с глубокой глиняной миской, наполненной чистой водой, и поставила ее на тумбочку у печки.
— Это еще зачем? — спросил Николай Сергеевич, уже укрывшись до подбородка. Голос был хриплым, но в нем проснулось привычное любопытство.
— Влажность, — коротко объяснила я. — Сухой воздух сушит слизистую, кашель становится дерущим. Вода будет испаряться, и воздух увлажнится. Это как мазь для дыхательных путей.
В дверях зашуршала юбка: это Анюта вносила таз и кувшин. Я взяла у нее все необходимое, велела подождать в коридоре, и закрыла дверь.
— Теперь нужно жар сбить, — сказала я, наливая в таз холодной воды и добавляя туда добрую порцию крепкого винного уксуса. — Обтирание. Уксус с водой.
Он молча кивнул, закрыв глаза. Спорить сил уже не оставалось.