Страница 35 из 73
Я смочила в прохладном растворе мягкую ткань, отжала и, сделав глубокий вдох, прикоснулась к его коже. Сначала ко лбу, потом к вискам, к шее. Кожа была сухой и обжигающе горячей. Под пальцами я чувствовала напряженные мышцы и учащенный пульс.
Затем, собрав всю свою волю, я расстегнула верхние пуговицы его ночной рубахи. Сердце вдруг заколотилось где-то в горле, предательски громко.
«Глупости, — резко одернула я себя. — Обычная процедура. Медицинская помощь. Ничего больше».
Но когда тряпица скользнула по его груди, а мой взгляд невольно упал на линию ключиц, на сильную шею и смуглую кожу, я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. И тут же поймала на себе его взгляд.
Он не спал. Он смотрел на меня. Не болезненно-туманным, а тем самым, привычно-внимательным, изучающим взглядом, в котором теперь читалось что-то новое: недоверие смешалось с усталой покорностью, а где-то в глубине теплилось нечто, от чего у меня окончательно вспыхнули щеки.
Я опустила глаза и сосредоточилась на движениях тряпки, стараясь дышать ровно.
Только бы он ничего не заметил. Только бы не подумал…
— Спасибо, — тихо сказал он, когда я закончила и натянула на него одеяло. Голос его был уже менее хриплым, а веки тяжело наливались сном.
— Спите, — выдохнула я. — Я скоро вернусь.
Весь день выстроился в странный, но четкий ритм, будто я дирижировала невидимым оркестром из болезней, трав и растущих побегов.
Пока на печи в большом горшке начинал томиться бульон, я занялась витаминами. В кладовой нашла кадку с мочеными антоновскими яблоками. Отобрала несколько самых мягких, очистила от кожицы, размяла деревянной толкушкой в однородное пюре и слегка подогрела на краю печи.
— Это зачем, Лизонька? — спросила Пелагея, наблюдая за моими манипуляциями. — Кашу бы лучше, или кисель.
— В яблоках, особенно в таких, кислота особенная, — объяснила я, перекладывая пюре в маленькую мисочку. — Она живот не крутит, и силы изнутри поднимает. Как… ну, как удобрение для ослабленной земли. Барину нужно не просто наесться, а восстановить то, что болезнь выжгла.
Пелагея задумалась, протерла руки о фартук.
— Матушка его, покойная Анна Петровна, царство ей небесное, тоже прихворнет бывало, шиповником отпаивала, — сказала она негромко, и в ее голосе впервые зазвучала не проверка, а воспоминание. — Говорила: «Солнышко в ягодах заключено, оно и гонит хворь». Ты, я смотрю, в ту же сторону мыслишь.
Это «ты» вместо прежнего «барышня» прозвучало как тихое, но весомое признание. Я лишь кивнула, не доверяя своему голосу, и понесла пюре наверх.
Николай Сергеевич, ослабленный, но уже без лихорадочного блеска в глазах, покорно принимал все, что я приносила: травяной чай, ложку за ложкой яблочного пюре.
— Кисло, — буркнул он, но съел.
— Самое сильное лекарство иногда выглядит как обычная еда, — улыбнулась я, наблюдая как он ест.
Он промолчал, но его взгляд, тяжелый и внимательный, следовал за мной, пока я ставила на тумбочку свежую воду для питья или поправляла миску для испарения. В тот момент, когда я наклонялась, чтобы проверить, не жарко ли ему, наши взгляды встречались. И снова то самое, смущающее, слишком пристальное внимание. Я отвернулась, словно обожглась, и принялась собирать пустую посуду, чувствуя, как горит лицо.
Между этими визитами я не забывала о теплице. Я сбегала туда дважды, как на глоток свежего воздуха. Игнат, сидя на чурбаке, степенно докладывал:
— Все в порядке, барышня. Ягнята резвятся, матка жует. Температура держится.
Степан, не отрываясь от работы, кивал на новые грядки, точь-в-точь повторявшие конструкцию первой:
— К завтрему все будет готово. Землю, как вы говорили, пропарим.
А я, сняв верхний платок и засучив рукава, погружала руки в прохладный, живой грунт, рассаживая усы клубники. Это был мой якорь. Пока корни цепляются за землю, пока растет зелень, все в порядке. Мир на своих местах.
Позже, уже в сумерках, я стояла в дверях теплицы и смотрела, как в доме зажигается огонь в его окне. Там, за стеклом, он пил бульон, который сварила Мавра по моему наказу. Там он засыпал под шорох дров в печи и запах трав. А здесь, под стеклянной крышей, спали ягнята и укоренялись в теплой земле усы клубники.
Вечером, когда я снова зашла к нему, температура заметно спала. Он лежал, глядя в потолок, и кашель теперь был не сухим, а глубоким, влажным.
— Я принесла вам полоскание. Вот отвар ромашки.
— Полоскание? — он брезгливо поморщился. — Это бабье...
— Инфекция начинается в горле, — не отступила я. — Если ее смыть, она не опустится в грудь. Или хотите, чтобы кашель еще месяц длился?
Он вздохнул, но взял кружку с отваром с видом великомученика. Я в это время насыпала в его носки сухой горчицы.
— На ночь. На икры. Греет, но не жжет как горчичники.
— Спасибо тебе, Лизонька, — в голосе уже слышалась усталая покорность и даже, черт побери, намек на благодарность. Ни один мужчина, в каком бы веке ни жил, не желает лечиться. Как дети малые, ей-богу.
— После полоскания спать, — сказала я просто. — Завтра продолжим.
Выйдя из комнаты, я прислонилась к прохладной стене коридора. Откуда во мне эта уверенность? Эта способность командовать? Наверное, от страха. Страха потерять этот островок безопасности, этого строгого, но справедливого человека, который стал для меня и спасителем, и.. чем-то большим, в чем я боялась себе признаться даже мысленно.
Пелагея, проходя мимо с охапкой белья, кивнула мне с одобрением:
— Молодец, Лизонька-травник. Вижу, дело знаешь. Барин-то наш тебе доверяет, это редкость.
«Лизонька-травник». Звучало уже не как прозвище для диковинки, а почти как должность. Почти как «своя».
А впереди был завтрашний день. И в моих планах на него значились паровая ингаляция, луково-медовый сироп и, если Николай Сергеевич окончательно встанет на ноги, баня. Нужно было выгнать хворь из него до последней былинки.
В теплице, под стеклянной крышей, тихо сопели ягнята и зеленели первые ниточки укропа. Здесь жизнь брала свое, несмотря на зиму. И здесь, в этом доме, что-то неуловимо менялось. Менялось и во мне самой.