Страница 33 из 73
В теплице было по-прежнему тепло и влажно. Печь мягко потрескивала. Моя драгоценная грядка, засеянная укропом, мирно спала под слоем темной земли.
— Сюда! — скомандовала я, указывая на свободное пространство у дальней стены. — Расстилайте солому толстым слоем! И побыстрее!
Мужики, еще не до конца понимая, что происходит, но привыкшие слушаться приказа, засуетились. Через несколько минут пол был застелен золотистым, пахнущим летом ковром.
Овцематку принесли на носилках, согнутых из досок и тулупов. Она была огромная, тяжелая, с мутными от боли и слабости глазами. Рядом, в тряпках, несли крошечные, мокрые комочки: ягнят. Некоторые уже не двигались.
Сердце сжалось. Я отбросила в сторону все мысли о приличиях, о своем месте. Здесь и сейчас я была тем, кто знал, что делать.
— Аккуратнее! Кладите матку вот здесь, подальше от печи, чтобы не перегрелись. Ягнят рядом, но на сухую солому! — я наклонилась над одним крошечным тельцем, синим и бездыханным. Инстинктивно приложила ладонь к груди. Холод. Но... слабый, едва уловимый толчок? Или показалось?
— Пелагея! — крикнула я, не отрываясь. — Шерстяные тряпки, мягкие! И теплой воды, чуть теплой, не горячей!
Она, уже стоявшая в дверях с огромным узлом тряпья, кивнула и бросилась исполнять.
Я взяла того синего ягненка на руки, завернула в край своего тулупа и стала нежно, но интенсивно растирать его грубой, но сухой тканью. Дыши. Дыши, черт тебя дери. Ты не имеешь права умереть, когда я здесь, когда у меня есть теплица.
Из глубины памяти всплыли обрывки знаний: гипотермия, согревание, важность сухости. Я не ветеринар. Я агроном. Но жизнь – она везде жизнь. Принципы те же: тепло, влажность, питание.
— Вот так, — сказала я громко, чтобы слышали все вокруг. — Растирать, но не давить. Согревать дыханием. Главное – отогреть середину, грудку.
Я сама дышала на крошечную мордочку, растирала лапки. И вдруг слабый, жалобный звук. Потом дрожь. Потом он зашевелился.
— Живой! — выдохнула я, и голос мой сорвался. Я передала его Пелагее, которая уже обкладывала других ягнят теплыми тряпками. — Держите, заверните, согревайте.
Работа закипела. Мы создали импровизированный родильный дом под стеклянной крышей. Николай Сергеевич не лез, он стоял у двери, отдавая короткие приказы, его лицо было непроницаемым, но глаза следили за каждым движением. Он видел, как мужики, сначала нехотя, потом все азартнее, растирали ягнят, как Пелагея и Анюта хлопотали вокруг овцематки, поила ее теплой водой с отрубями.
В теплице стало тесно, пахло сырой шерстью, молоком, жизнью и навозом. Мой укроп, наверное, в шоке. Но это было неважно.
Через час худшее, казалось, миновало. Три самых слабых ягненка, которых мы сочли погибшими, ожили. Они пищали, неуверенно тычась мордочками в вымя матери. Овцематка, согревшись, начали беспокоиться о потомстве. Влажный, теплый воздух был наполнен теперь не только запахом земли, но и гулом жизни: тихим блеянием, сопением, шорохом соломы.
Я отступила к стене, вытирая пот со лба. Руки дрожали от напряжения. Я посмотрела на свою грядку: она была в полном порядке, лишь немного затоптана у края. Ничего. Вырастет.
Николай Сергеевич подошел ко мне. Он молча смотрел на эту странную картину: под стеклянным небом, среди зимней стужи, копошилось спасенное стадо. Потом перевел взгляд на меня.
— Троих отвоевали, — сказал он просто. — Из пяти безнадежных.
Я кивнула, не находя слов. Просто кивнула.
— Ты, — произнес он тихо, так, чтобы слышала только я, — сегодня спасла не только ягнят. Ты спасла мне... очень многое.
В его голосе не было пафоса. Была констатация. И благодарность. Настоящая, без подвоха.
Он обернулся к Анисиму Ивановичу, который смотрел на все это с каменным лицом, но в глазах его уже не было прежнего скепсиса.
— Оставляем их здесь, — сказал барин. — Пока не окрепнут. Держим печь в тепле, но не жарим. Смена у тепла постоянная. Лизонька руководит. Все ее указания как мои. Понятно?
— Понятно, барин, — глухо ответил управляющий. И кивнул мне. Коротко, по-деловому.
Николай Сергеевич на мгновение задержал на мне взгляд: короткий, оценивающий, будто проверяя, выдержу ли я груз этого «руководства». Потом резко повернулся к остальным, замершим в дверях.
— Анисим и остальные, за мной. В овчарню. И в конюшню, — его голос, хриплый от усталости, прозвучал с новой, стальной силой. — Будем утеплять, что можем. Досыпать солому до потолка. Коней под попоны, всех, до одного. И чтоб до утра печи там не угасали. Никто не спит. Работаем, пока мороз не отступит.
Это был организованный отход войск на новый рубеж обороны. Мужики, еще минуту назад охавшие над ягнятами, посерьезнели, перекинулись взглядами и потянулись за тулупами. Анисим Иванович, кивнув в мою сторону уже без тени сомнения, двинулся за барином.
Дверь скрипнула, выпустив в ночь клубы пара и решительные силуэты, и захлопнулась. Снаружи сразу послышались отрывистые команды, скрип снега под валенками, удаляющиеся голоса.
В теплице воцарилась внезапная, звенящая тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в печи, сопением овцы и тихим поскуливанием ягнят. Да собственным сердцебиением где-то в горле.
Я осталась одна. Ну, или почти одна. Только дежурный – молодой пастушок Игнат, тот самый, что прибегал с новостью, – остался сидеть в углу на чурбаке, ссутулившись, но настороженно, готовый в любой миг подбросить дров в печь. Он смотрел на меня исподлобья, в его глазах читался и остаточный испуг, и робкое любопытство.
Вот оно, «руководство». Весь усадебный мир замер в ожидании рассвета и отпора стуже, а мне выпало сторожить этот хрупкий, теплый островок жизни посреди ледяного моря. Ответственность легла на плечи тихо, но неотвратимо, как снег на стеклянную крышу.
Я подошла к своей грядке, поправила землю у края, где прошелся чей-то валенок. Потом обернулась. Это было уже не баловство. Не эксперимент. Это было дело. Настоящее, тяжелое, пахнущее жизнью и смертью. И я, невольно, стала его частью.
Где-то там, во тьме, маячила проблема по имени Никита. Где-то там ждала своей очереди моя клубника. Но сейчас, в этой стеклянной крепости посреди лютого мороза, было тихо и тепло. И пахло надеждой.
Сильнее навоза.