Американка

При этом, когда Анита говорила об Эмилио, ее лицо озарялось светом. Она все чаще ходила к парикмахеру и ездила в Неаполь на собрания, возвращаясь поздно вечером. Перед сном съедала кусок холодной пиццы, недовольная: понимала, что от пиццы и хлеба толстеют. Ела она мало, значит, скорее всего, была очень счастлива.

Она так часто пропускала обед и ужин, что не замечала, что я пропускаю их еще чаще. В доме у Тицианы мы с Раффаэле ничего не ели. Мы были сыты любовью. Но я начала замечать странный эффект нашего вынужденного поста: чем меньше я ела, тем меньше мне хотелось. Я понимала, что чувство голода порождал мозг, что это просто иллюзия, дым. Живот, который больше не поддавался на обман, перестал бурчать и сжался, вернувшись в свою первоначальную форму. Еще сильнее это проявлялось в начале месячных. В эти десять дней у меня не просто не было аппетита. Когда я проходила, например, мимо витрины бара, в которой напоказ были выставлены пиццетты с томатной пастой и увядшим базиликом или неаполитанские панини с кусочками свинины и кубиками яйца, я чувствовала абсолютную нетерпимость к пище, метафизическое отвращение к еде. Казалось абсурдом, что мы каждый день с поразительной стойкостью набивали себя органической материей, объединяющей несочетаемые вещества: жир, кофе, перец, какао. А ведь мы могли бы питаться нектаром и росой, как колибри. В эти дни мне было тяжело вообще что-либо проглотить. Чувство вкуса обострялось, вкусовые сосочки были оскорблены агрессивностью ароматов. Каждая клетка моего организма восставала против генетики человеческого существа, которое рано или поздно сдавалось голоду или головокружению.

В последнее время я обнаружила, что можно продержаться гораздо дольше, если отдалять момент приема пищи, делать между ними передышку. Иногда это происходило случайно, после особенно эмоционального или насыщенного дня. Часто это оказывалось следствием тяжелой борьбы с инстинктом самосохранения. Мне приходилось заглядывать внутрь себя и использовать некую силу, о владении которой я раньше не подозревала. Силу, способную преодолеть древнее стремление, лежащее в основе прогресса: поиск еды, охота, земледелия. Спустя несколько часов я проходила некий порог и выигрывала битву. Я попадала в измерение, где мыслей о голоде не существовало в принципе. Это было промежуточным пространством между жизнью и смертью, где телу ничего не требовалось: ни еды, ни сна – и где отсутствовал страх. В этом пространстве я способна была на все: могла уничтожить мир и нарисовать его заново так, как мне нравится. Вдруг материальный мир представал передо мной таким, как есть, – необработанной сырой материей. Цвета – рисунков, деревьев, машин – становились ярче под моим взглядом. Их контуры дрожали под моими руками, словно я сама обводила их карандашом. В то же время городские шумы почти не доносились до меня, чужие голоса были далеки. Я удивлялась, если на улице кто-то оборачивался и смотрел на меня. Как их глаза смогли заметить меня? На мне же была мантия-невидимка, я шла сквозь толпу, как волшебница, ведьма. Я была опьянена силой своей воли, которая привела меня в это пространство. Я была влюблена в собственную сущность, которая наконец-то открылась мне, она была прозрачна и горела, как пламя. Наверное, так себя чувствовал Раффаэле, приняв кокаин. Это не было диетой, скорее духовным опытом, а моя потеря веса – лишь побочный эффект.

Ирония заключалась в том, что, борясь с природой, я в итоге почувствовала себя максимально естественно. Наконец-то я ощущала гармонию с самыми глубокими – может, математическими – законами Вселенной. В таком состоянии я шла с прямой спиной, словно вытянувшись, как в позе

тай-чи.

Мать всегда настаивала, чтобы я занималась китайской гимнастикой. Я чувствовала себя статуэткой, только что возникшей из мирового лона. Я была легкой, как листок, подхваченный ветром, чайкой, готовой пуститься в полет. Я чувствовала себя непобедимой и вечной. Иногда мое сердце билось слишком часто, мне казалось, что я и правда вот-вот оторвусь от земли и улечу, вернусь в свое изначальное состояние и стану духом. И дело тут было не в низким гемоглобине, я просто познала суть вещей.

Это ощущение ненадолго исчезало, когда я ела, и совершенно оставляло меня в конце месячных. И так происходило каждый месяц. Меня охватывал дикий голод, бездонный, не имеющий названия. Это был не мой голод, и все же я чувствовала необходимость его утолить. Я ела, словно мой управлял кукловод, словно в меня вселялся кто-то, словно я была беременна. Я ела, словно хотела насытить не себя, а кого-то другого, словно приносила в жертву овцу на алтаре богов. Я делала это без особого удовольствия, но и без сожалений. Этот безликий голод сопровождался моей тягой к соленой пище. Конкретность запроса не делала его менее животным, наоборот, моя тяга к соли казалась всепоглощающей, первобытной – может, еще девонского периода, ощущалась ностальгией по водной стихии, откуда вышли наши предки. Каким скучным, плоским, пошлым был мир! Может, мое тело просто бунтовало и старалось восполнить то, что потеряло в течение месяца; может, все это было из-за дисбаланса гормонов. Так или иначе, я подчинялась голоду, как подчинялась пульсирующей боли. И больше я не была свободным духом, способным летать и улавливать, как космос шепчет ему свои секреты на недоступной другим частоте. Я больше не была магом, способным менять мир. Теперь я опять была обычной женщиной, которая объедается оливками и колбасой, женщиной со слегка вздутым животом и припухшими сосками. Женщиной, которая понимала, что она навеки привязана к земле, с телом, являвшимся одновременно и даром, и балластом, и которая, нравилось ей это или нет, принадлежала к бесконечному кругу жизни.

* * *