Американка

В школе я была все более рассеянной, только греческий увлек меня по-настоящему. На других уроках я читала книгу под партой, но мне часто приходилось перечитывать фразу три или четыре раза, чтобы понять ее. Слова оставались чернилами на странице и не превращались в образы в голове. Жужжание батареи навевало дрему; может, дело в том, что ночью я мало спала. Мария Джулия продолжала подсказывать мне и объяснять что-то на уроках, угощать абрикосовыми печеньями на переменах. Но она больше не задавала мне никаких личных вопросов и не приглашала на вечеринки или обеды. И это Мария Джулия, что уж говорить о Стефании. Может, у меня началась паранойя, но мне казалось, что одноклассники стали меня избегать. Однако так было даже лучше. Один мальчик, стеснительный и прыщавый, пригласил меня поесть пиццу вместе, и я осторожно ответила, чтобы его не оскорбить: «Очень жаль, но я не могу».

Как-то вечером Раффаэле заехал за мной, и я спустилась, ощущая небольшую температуру. Может, я заболела, но, занимаясь любовью в кровати Тицианы, я убедила себя, что горю от любви. Потом Раффаэле вытер мне пот со лба, запустил пальцы в волосы и, зачесывая их назад, как у него, произнес:

– Сердце мое…

Вдруг в коридоре что-то промелькнуло, словно тень бабочки, увлеченной лампочкой в пустом доме. Мелькнуло один раз, второй…

– Ты тоже видела? – спросил Раффаэле.

– Да, это перепады электричества?

– Мне показалось, это чья-то тень.

Он приподнялся на локти, его профиль осветило желтым светом. Мне показалось, что все это ерунда – перегрузка сети, сломанная проводка, ведь никого так и не прислали отключить в доме свет. Я уже давно не думала о том, что дом в аварийном состоянии, о том, что рано или поздно он рухнет, обнажив для ливней и солнца абсурдно яркие стены квартиры.

– Пойти посмотреть, что это?

– Нет, пожалуйста, останься тут и грей меня.

Мы обнялись, но в напряженных мускулах Раффаэле я чувствовала страх. Я ощущала страх на ощупь, как напряженную нить, которая тянулась от его застывшего сердца к моему. Раффаэле думал о привидениях, я чувствовала это. Чтобы отвлечь его, я прижалась к нему сильнее, так, что у меня заболела грудь и стало тяжело дышать. Вдруг я осознала, почему он всегда рассказывал мне истории о духах и их жестокости: не чтобы напугать меня, а скорее чтобы прогнать свой собственный страх.

– Расскажи мне историю, – прошептала я ему на ухо.

– Какую?

– Не знаю, может, про дом с привидениями?

– Какой из?

– Про тот, что стоит в конце твоего переулка.

– А-а, – отозвался он, – в другой раз.

Он все еще прислушивался к звукам в коридоре, готовый вскочить в любой момент. И правда, свет снова замерцал. Может, это действительно была человеческая тень? Послышался звук шагов по лестнице. Раффаэле резко повернулся, простынь и одеяло сползли на пол. Мгновение мы сидели, не дыша, как ночью волки, следящие за приглушенными шагами охотников. Шум утих, шаги отдалились.

– Вор, – прошептал Раффаэле, вскочив.

В этом доме нечего было красть, да и вор вряд ли смог бы проникнуть через дверь. А если это и правда привидение, нам его все равно не схватить. Незачем было идти проверять, но все же я стремительно натянула одежду и во все еще расстегнутой рубашке выбежала из квартиры. Звук шагов затих, слышалось только биение наших сердец. Взгляд Папы Пия следовал за нами до четвертого этажа. От фиолетовой детской коляски, давно унесенной кем-то, остался только известковый след на полу. В подъезде не было ни души, в темноте слышалось только наше дыхание. Мы открыли дверь подъезда и выглянули на улицу. Время ужина давно прошло, машины спали, теплый воздух пах соснами. Из необычного была только луна. Почти полная, она смотрела на нас с терпением взрослого и проливала молочный свет на дырявые дорожные плиты. Они в этом сказочном свете напоминали куски швейцарского сыра, а машины – квадратные буханки. Это был зачарованный мир, неподвижный, но живой. Пуговицы рубашки Раффаэле выглядели жемчужинами, а его лицо – ослепительно бледным. Он был похож на потерянного ребенка, и на мгновение мне показалось, что все закончится хорошо.

– У тебя температура, – сказал Раффаэле, взглянув на меня; не знаю, как он догадался. Может, я дрожала, может, просто была влюблена. У входа он поднял меня на руки и понес наверх. С легкостью Геркулеса, рыцаря или отца. Последний раз меня носили на руках в восемь-девять лет. Я обмякла в его могучих руках, доверив свое тело, свою жизнь мужчине, которого летом должна была оставить. Я не смотрела вниз, на каменные ступеньки в темноте, я глядела на его сосредоточенное лицо. На глаза наворачивались слезы, не знаю, от радости или грусти. Я даже не понимала, почему так растрогалась. Может, дело было именно в температуре. Дома Раффаэле положил меня на кровать и медленно раздел. Он сам разделся, залез под простыни и прижал меня к себе.

– Отдай мне свою температуру, – прошептал он, – отдай ее мне.

– Нет, ты не должен болеть.

– Я хочу заболеть и умереть, именно сегодня, когда я счастлив. Я не хочу больше просыпаться в этот дерьмовом мире. Я хочу умереть сейчас, в твоих руках.

– Нет, Раффаэле, не говори так, – молила я его, а мои зубы стучали, как у пластиковых черепов на Хэллоуин. – Ты должен жить и жить долго.

– Ты не понимаешь, – сказал он, зарывшись лицом в мои волосы. – Я умираю от этой любви, умираю…

Мы прижались друг к другу, мы оба дрожали. Наверное, дело было в температуре, но я чувствовала себя бесплотным духом, готовым оторваться от тела. Не тем возвышенным духом, как во время моего поста, а безумным привидением, которое не может покинуть этот мир, как жители Бронкса, неспособные оставить свои дома.