Страница 200 из 303
Полученная в итоге заготовка меча, предварительно обмазанная глиной, снова обжигалась в горне, а затем погружалась в корыто с водой или маслом, где с шипением остывала, — так кузнецы добивались закалки клинка. Разная толщина слоев глины на полотне клинка давала разную степень его закалки, а соответственно — и твердости: в результате передняя кромка могла резать, как бритва, а середина и обух должны были быть мягче, чтобы меч пружинил при ударе и не ломался.
Готовый клинок мастер правил, выстукивая небольшим медным молоточком, убирая дефекты, после чего наступало время шлифования, полировки и заточки.
У каждого мастера были свои секреты, и все старались превзойти друг друга: лучший результат щедро вознаграждался со стороны бакуфу, и кузнец мог смело рассчитывать на то, что ему будут созданы все необходимые условия для дальнейшей работы.
Каждое утро открывались двери главной крепости Камакуры, и кузнецы несли свои мечи для оценки их качества главному оружейнику сёгуната.
В небольшом дворе собирались самураи и кузнецы. На возвышении, на тростниковых циновках сидели знатные военачальники и мастера Кендо, наблюдавшие за происходящим. Главный оружейник принимал клинки из рук глав кузнечных артелей, диктуя имена кузнецов писцу, который немедленно их записывал, быстро водя кисточкой с тушью по рисовой бумаге.
Для проверки качества клинков, их прочности и остроты устраивались испытания по
тамэсигири,
на которые приглашались самые опытные в сёгунате профессиональные рубщики —
ситоку.
На шестах, прочно врытых в землю посреди двора, закреплялись скрученные в тугие рулоны циновки из рисовой соломы
вара и
стебли молодого бамбука. Здесь же, рядом, на специальных деревянных подставках жестко фиксировались вражеские доспехи и шлемы. Но до них дело доходило очень редко. Как правило, большинство мечей тупились, крошились или гнулись на предыдущих этапах и беспощадно отбраковывались главным оружейником.
В этот день в городские ворота медленно вошел буддийский монах лет тридцати, с худым, аскетичным лицом, держа под мышкой сверток, в котором угадывалась катана. Следуя по городским улицам, он, казалось, безмятежно крутил головой по сторонам, но внимательный взгляд его умных и живых глаз подмечал каждую деталь из того, что происходило вокруг: вот по улице проехал на коне важный вельможа, окруженный вооруженными слугами и скороходами, расталкивавшими людей, чтобы дать путь своему хозяину; вот пронесли в паланкине знатную даму, чье набеленное лицо в полумраке паланкина напоминало луну в вечернем небе; тут и там деловито сновали горожане, занимаясь своими делами; купцы предлагали свой товар в лавках, хозяйки покупали рис, стайка девушек замерла в тихом восторге перед яркими китайскими шелками; расплескивая воду, тяжело прошагал мускулистый водонос.
Группа монахов, вышедших из храма, проводила удивленными взглядами одинокого собрата, направлявшегося в сторону замка. Город жил своей жизнью, но как быстро это все может прекратиться, — с затаенной печалью подумал монах, ускоряя шаг: кузнецы успели отойти от него на значительное расстояние, нужно было догонять.
Попав, наконец, во двор замка, где тестировались мечи, он скромно стоял в ожидании, пока до него дойдет очередь.
Когда мускулистый ситоку, вспотевший от усердия, рубанул что было силы очередным мечом по толстому стеблю зеленого бамбука, и меч в его руке согнулся от удара, ситоку разочарованно крякнул и отшвырнул гнутый клинок в кучу, в которой уже лежали отбракованные ранее мечи. Кузнец выковавший его, низко опустил голову от стыда, и виновато потупив взгляд, отошел в задние ряды.
— Следующий! — скучающим тоном произнес главный оружейник, остановившись взглядом на монахе. — Кто следующий? Имя, звание, школа?
— Окадзаки Горо Нюдо Масамунэ, господин, — со спокойным достоинством произнес монах, кланяясь распорядителю. — Я изучил все школы, работаю в стиле
сошю
. Мой последний наставник Синтого Кунимицу.
— Известный мастер! — с важностью кивнул оружейник, первый раз посмотрев на монаха с искренним интересом. — Благородный стиль! Ваш меч?
— Катана, господин! — ответил монах, быстро снимая чехол со своего клинка и осторожно протягивая его главному оружейнику, держа меч лезвием к себе.
— Любопытно, — ответил распорядитель, принимая увесистый клинок цвета темно-серого бархата с необычным рисунком закалки, напоминающим морские волны. — Очень любопытно!
Рассмотрев клинок внимательно, чиновник продиктовал писцу имя кузнеца и параметры меча, потом подозвал помощника, чтобы тот передал клинок рубщику.
У меча не было рукояти, и ситоку насадил клинок на специальную рукоять
киридзуку
. Монах, сохраняя все то же выражение спокойного достоинства на лице, скромно отошел в сторонку, присоединившись к группе кузнецов.
Ситоку пару раз крутанул мечом, проверяя его баланс, удовлетворенно кивнул и подошел к новым рулонам из рисовой соломы, установленным слугами на шестах. На мгновение он замер перед ними в почтительном ожидании. Главный оружейник слегка кивнул и взмахнул сложенным веером в его сторону, подавая знак — приступайте!
В три легких взмаха рубщик покончил с циновками. Меч свободно проходил сквозь препятствия, словно они были бесплотны. Настал черед бамбуковых жердей. Но и здесь все было столь же просто и непринужденно: обрубки бамбука в изобилии усыпали утрамбованную площадку, словно клинок рубил легкий камыш, а не плотную и пружинящую древесину бамбука.
Среди сидящих самураев пробежала волна восхищенного шепота. Ситоку, несколько раз оглядев меч, будто не веря собственным глазам, подбежал к распорядителю и, упав на колени, двумя руками протянул ему меч для осмотра. Многие вытянули шеи, чтобы убедиться в удивительном факте: меч выглядел так же, как и до начала испытаний. Главный оружейник медленно взял его в руки и поднес к глазам, — переливающееся темным матовым блеском полотно клинка осталось безупречным. Масамунэ продолжал хранить спокойное молчание.
По правилам
тамэсигири
решение на переход к разрубанию твердых предметов должен был принять главный распорядитель. Но даже с великолепными мечами, успешно прошедшими предыдущие испытания, редко поступали так, особенно, если это были клинки старых и знаменитых мастеров. Изуродовать меч неудачным ударом считалось кощунством и позором. В то же время удачный удар делал мастера, изготовившего меч, знаменитым.