Страница 201 из 303
— Окадзаки Горо Нюдо Масамунэ, — торжественно произнес, распрямившись, главный оружейник, — ваш меч доказал свою необыкновенную остроту. Вы готовы к продолжению испытаний меча на прочность?
— Я настаиваю на этом, — скромно улыбнувшись, ответил монах с вежливым поклоном.
За его спиной кузнецы, чьи мечи были отбракованы, оживленно зашумели. Риск, что великолепный меч может быть испорчен неудачным ударом, был очень велик.
Рубщик-ситоку, подойдя к столбу, на котором был установлен железный монгольский шлем конической формы, долго примерялся, прежде чем нанести удар. Было видно, что рубщик устал и сильно волнуется. Самураи, сидевшие на татами, также видя его состояние, снова начали оживленно переговариваться между собой. Распорядитель быстро поднял руку, останавливая испытание, и рубщик тут же опустил меч.
— Я сделаю это! — произнеся эти слова, с татами решительно поднялся самурай средних лет. — Передайте меч мне! Я нанесу удар!
Оставшиеся на татами молча и одобрительно закивали, видимо, высоко ценя вызвавшегося как опытного мастера Кендо. Главный оружейник сёгуната склонился в низком поклоне. Рубщик с облегчением выдохнул и вручил оружие подошедшему воину. Кузнецы за спиной монаха громко и восторженно перешептывались: «Лучший мечник сёгуната! Потомок рода Фудзивара! Если он не сможет — уже не сможет никто!»
Самурай, взявший катану, несколько раз взмахнул мечом, одобрительно кивнул, потом на мгновенье застыл перед мишенью, высоко подняв меч двумя руками над головой.
Монах закрыл глаза, слушая стук своего сердца.
Меч коротко и резко свистнул, раздался удар, зрители ахнули. Монах открыл глаза. Клинок прошел сквозь металл монгольского шлема, как сквозь масло, наискось, попутно отрубив еще и деревянную макушку столба. Кузнецы, не сдерживаясь, громко шумели, потрясенно переспрашивая друг друга об увиденном и о том, кто же этот таинственный монах, а самураи, вскочив с татами, обступили столб и с изумлением рассматривали аккуратный срез на монгольском шлеме.
Вскоре к монаху подошел улыбающийся самурай, аккуратно держа меч перед собой.
— Ваше имя Масамунэ? Меня зовут Фудзивара-но Синдзэй. Ваш меч безупречен! Само совершенство! Я благодарен вам за возможность нанести этот удар! За многие месяцы — это первый безупречный меч, достойный стать защитником Ямато! Сёгунат даст вам все: содержание, мастерскую, учеников. Я лично буду на этом настаивать. Как скоро вы сможете изготовить еще один точно такой же клинок для меня?
— Я буду счастлив вручить вам этот, — с поклоном ответил Масамунэ. — Вы его испытали, и я выбью ваше имя на хвостовике. Нет большего счастья для мастера, когда его клинок попадает в правильные руки!
— Благодарю вас! — потомок клана Фудзивара согнулся в низком поклоне, помедлив в нем на мгновенье дольше положенного по этикету и распрямившись, заглянул в умные и немного печальные глаза кузнеца. — Что бы вы хотели от человека, владеющего вашим мечом?
— Я хотел бы, чтобы мои мечи принесли нам самое важное, то, в чем мы все сегодня так нуждаемся, — негромко ответил Масамунэ. — Надежду!
Часть одиннадцатая
Самурай должен прежде всего постоянно помнить — помнить днем и ночью, с того утра, когда он берет в руки палочки, чтобы вкусить новогоднюю трапезу, до последней ночи старого года, когда он платит свои долги — что он должен умереть.
Юдзан Дайдодзи. «Будосёсинсю»
Смолев оказался прав: камеры наблюдения в зале музея зафиксировали, как предыдущей ночью двое неизвестных, одетых в черные халаты с капюшонами, осторожно сняли с постамента восковую фигуру в доспехах, положили ее на носилки и, споро перебирая ногами, унесли за портьеры. Действовали быстро — им потребовалось всего каких-то две минуты. Уже ранним утром, перед самым первым обходом, около семи часов утра, из-за портьеры шагнула коренастая фигура в рогатом шлеме и полном защитном облачении, быстро уселась на подставку и замерла в неподвижности.
Получается, что злоумышленник просидел целый день на выставке, мимо него ходили посетители, и они ничего не заметили!
То, что они не заметили — это как раз неудивительно: лицо его было затянуто черным шелком, да еще на нем была и звероподобная маска демона войны, рассуждал Смолев.
Самурай сидел в глубине подиума, за спиной была стена, освещение было устроено так, что угол постоянно оставался в полумраке, что преступнику было только на руку. Удивительно другое: как смог он просидеть неподвижно весь день, пока мимо ходили люди?
Вот это выдержка, подумал Смолев с уважением.
— Ты хочешь сказать, что он вот так и сидел весь день, смотрел на посетителей и не шевелился? — никак не мог поверить Виктор Манн. — Неужели такое возможно? Он что, железный? Кто просидит, совершенно не шевелясь, несколько часов подряд?
— Почему нет? — пожал плечами Алекс. — Я помню, как в свое время в Военной Академии стоял на первом посту еще молоденьким и необученным курсантом. Знамя части охранял. Час, от силы два можно было выстоять без особых шевелений, хоть и сложно было с непривычки.
— Час или два? Да он просидел неподвижным истуканом с семи утра до двенадцати ночи! Это ж сколько будет… Семнадцать часов! Это какую выдержку надо иметь! — покачал головой Манн.
— Не забывай, что мы имеем дело с японцем. И не просто с японцем, а с мастером боевых искусств. Это удивительные люди! Он наверняка обучен искусству глубокой медитации, способен сам вводить себя в транс и в нужный момент из него выходить. Мастера могут медитировать сутками. Думаю, что здесь было тоже что-то в этом роде. И мотивация у него была, судя по всему, очень серьезная. Потом, угол был достаточно темным для того, чтобы можно было незаметно размять затекшие конечности.
— Хорошо, а, простите, физиологические процессы? — поинтересовался Виктор. — Семнадцать часов терпеть?
— Физиологические процессы всего организма при глубокой медитации сильно замедляются, дыхание становится реже, сердце бьется гораздо медленнее. Все тело словно впадает в анабиоз, — задумчиво ответил Смолев. — Это сложные практики; я когда-то общался с мастерами, которые могли находиться в таком состоянии несколько дней, без пищи, воды и физиологических отправлений. Другое дело, что это для них сакральный процесс, они к нему долго готовятся, проходят обряд очищения тела и духа, молятся, а потом уже вводят себя в транс с помощью медитации, — Алекс хотел добавить что-то еще, но их разговор прервала пронзительная трель телефонного звонка.