Страница 67 из 81
Сына генерала Морито решили предать огню, как было принято на их родине, на границе с Западными горами. И когда тело Такэру, обмытое и облачённое в белые одежды, возложили на погребальный костёр, старый Морито стоял у изголовья и не мог вымолвить ни слова. Он проклинал себя за то, что не сберёг сына, проклинал Небо, что даровало ему наследника лишь на склоне лет, чтобы отнять его в самый неподходящий час. Проклинал Мэргена, чья стрела оборвала жизнь Такэру, проклинал Уру-хана и всех кочевников, что пришли на его землю, проклинал даже богов, равнодушно взиравших на эту бойню. И когда он в последнем вздохе проклял весь мир, из уст его вырвалась чёрная сила, что коснулась каждого, кто был рядом, в том числе и Юэя, стоявшего в отдалении с перевязанной ногой. В тот же миг сердце старого полководца остановилось, и он рухнул на колени, упав лицом в прах, где лежало тело его сына. Так умер генерал Морито, и проклятие, рождённое отчаянием, словно тень, легло на душу Юэя.
Войско вернулось в Ситай с победой, но при этом обезглавленное. Госпожа Манаи лично приняла Юэя в Золотом дворце. Когда он вошёл, хромая и опираясь на посох, она долго всматривалась в его лицо, и в глазах её мелькнуло узнавание. Она вспомнила того юного птицелова, что спас её от коршуна. Теперь он был не юноша, а мужчина в самом расцвете сил, могучий, подобно тигру. Она расспрашивала его о жизни после их встречи, и когда он поведал о смерти госпожи Шимуры, слеза скатилась по её щеке. Но более всего поразило её то, как переменился его ум. Юэй, выросший в бедности и не знавший грамоты, за годы, проведённые в поместье, наверстал упущенное. Он прочёл немало книг, но более всего полюбил военные трактаты. «Записки князя Тацуми» и «Четыре победоносные стрелы» он мог цитировать наизусть, словно эти строки были высечены в его сердце. И госпожа Манаи поняла, что Небо не случайно привело его в войско. Она даровала Юэю титул гуна и назначила командующим армией.
Юэй-гун упал на колени перед императрицей, говоря, что он не достоин подобной чести. Но госпожа Манаи ласково отвечала, что ему нет равных во всей Срединной империи, и ее выбор не обсуждается. И в тот миг, когда он склонял голову, ему показалось, что кто-то шепчет ему на ухо, что он достоин большего.
Меж тем Уру-хан не отступил от своих планов. Его войско, несмотря на поражение, понесло небольшие потери. В бегстве кочевники потеряли лишь самых слабых, а ядро армии осталось нетронутым. Обычно бывает наоборот, но генерал Морито не стал преследовать бегущих, ибо, пораженный горем, он оплакивал сына. Хан вновь собрал воинов под волчьи знамена и сказал, что в этот раз они ударят кулаком по пустому.
Он двинул своё войско вдоль границы империи и вышел к восточному побережью. Там, на прибрежных скалах, стояли крепости, построенные ещё во времена Икайры, — суровые каменные твердыни, призванные защищать восточные земли от пиратов и морских разбойников. Но после гибели Шио гарнизоны этих крепостей, состоявшие из разжалованных военных и каторжников, попросту разбежались. К тому же эти земли были отделены от центральных мятежной Цуруми, которая готова была вновь стать удельным царством.
Охранять пограничные крепости было некому. И потому кочевники вступили в плодородную долину, не истратив ни одной стрелы, ибо ворота стояли распахнутыми. Весть о вторжении достигла Ситая через несколько дней, и госпожа Манаи, выслушав донесение, немедля послала гонца к Юэю, который тогда находился в северных землях, собирая новые силы. Юэй, получив приказ, сразу выступил, ведя за собой войско из ветеранов Морито, добровольцев и нескольких отрядов конницы, что удалось собрать в северных провинциях.
Путь его лежал через Цуруми, где всё ещё находился Гэнба, пытавшийся сговориться с родом Канэсаки. Те были согласны на тайный союз, но требовали в случае победы десять лет избавления от налогов и одного из рода Канэсаки на должность главного советника при малолетнем императоре. Гэнба на это никак не мог согласиться: фактически второе условие означало бы, что при малолетнем Кэнсине было бы два регента. Переговоры почти зашли в тупик, когда к ним пришла весть о приближении Юэя. Господин Канэсаки понял, что так может проиграть все, что удалось выиграть за это время, и отозвал второе требование, заменив его разрешением от Гэнбы разграбить город Хофу, в те времена второй по богатству после Ситая. Уладив разногласия, Гэнба предложил план, согласно которому Канэсаки подпустит поближе новое войско, и они вдвоем его атакуют, причем нападение Гэнбы будет неожиданностью, поскольку он считался лояльным императрице.
Но их планы пошли прахом, потому что Юэй-гун не остановился в Цуруми. Он провёл войско мимо, на восток, и за два дня его армия преодолела путь, на который обычно уходило не менее пяти. Они встали лагерем на холме в дне пути от кочевников, на той стороне широкой реки, что отделяла долину от побережья. Лагерь был разбит наспех, но укреплён так, как только могли позволить обстоятельства: рвы, частоколы, сторожевые башни. Но Уру-хан, узнав о приближении врага от своих разведчиков, не стал ждать утра, а решил ударить ночью, когда имперское войско погрузится в сон.
В полночь, когда луна скрылась за тучами, а ветер, обычно дующий с моря, стих, кочевники бесшумно переправились через реку. Они не жгли факелов, не били в барабаны, шли в полной тишине, и лишь звон сбруи да лёгкий стук копыт выдавали их приближение. Часовые на сторожевых башнях заметили движение, когда варвары были уже в ста шагах от лагеря. Они ударили в колотушки, зажгли сигнальные огни, но было слишком поздно. Орда Уру-хана ворвалась в лагерь, как чёрный поток, и паника мгновенно охватила спящее войско. Воины выскакивали из шатров, хватая оружие, но не видели врага в кромешной тьме. Крики смешались с ржанием коней, и кровь воинов текла рекой.
Юэй, услышав шум, вскочил с походной циновки и в мгновение оценил обстановку. Он понял, что в темноте и панике его войско обречено, если не предпринять что-то отчаянное. И тогда он отдал приказ, от которого даже его ближайшие командиры пришли в замешательство. Он велел открыть загоны, где содержались свиньи, взятые в поход для пропитания. Пока воины исполняли приказ, Юэй приказал облить их маслом и поджечь. Обезумевшие от боли свиньи с диким визгом, который заглушал звуки битвы, ринулись прямо на кочевников. Их горящие тела осветили лагерь неровным пляшущим светом. И это позволило увидеть врага. Кроме того, горящие свиньи в панике сшибали коней, вносили сумятицу в ряды кочевников. Кони шарахались от огня, и ряды захватчиков смешались.