Страница 68 из 81
И тогда Юэй, собрав вокруг себя отряд из самых верных и отчаянных воинов, ринулся в самую гущу сражения, туда, где развевалось и выло на ветру волчье знамя Уру-хана. Он пробивался сквозь ряды врагов, его стрелы находили цели в темноте, ибо он был лучшим лучником во всей армии. Уру-хан развернулся и бросился бежать. Но его настигла стрела Юэя. Она вонзилась Уру-хану в зад, пробила его насквозь, вышла из мужского корня, пришпилив хана к собственному коню, словно свинину из Хофу, что нанизывают на острую палочку. Как видите, Панцирь Мэргена не помог недостойному правителю, ибо главная броня это расположение Неба. Конь Уру-хана сумел пробежать еще несколько ри, неся на себе мертвого седока, а потом они вместе рухнули наземь.
Войско империи праздновало победу, и все славили Юэя, который спас их от неминуемой гибели. Но когда утреннее солнце осветило поле битвы, Юэй стоял над телом поверженного хана и не чувствовал радости. Ему казалось, что кто-то стоит за его спиной и тихо смеётся. Это был голос проклятия, которое росло в его душе, словно чёрное дерево, пускающее корни в самое сердце. Юэй отогнал наваждение и приказал отрубить голову Уру-хана и отправить её в Ситай как доказательство победы. Но тень, поселившаяся в нём, не ушла, она затаилась, ожидая своего часа.
Эта битва позже была названа Битвой Горящих Свиней и считается одной из самых выдающихся побед Юэй-гуна. После его израненное войско возвращалось в Ситай через земли Цуруми. Кони едва переставляли ноги, воины спали в сёдлах, а обоз растянулся на много ри, поскольку повозки с ранеными двигались слишком медленно. И когда они вступили в узкую долину, где дорога сжималась меж двух холмов, их встретили ряды воинов Гэнбы. Все как на подбор свежие, сытые, с начищенными доспехами. Это была западня, и Юэй, осмотревшись, понял, что его войско не выдержит нового сражения. Он отдал приказ остановиться, и Гэнба, выехавший на белом коне, с лёгкой усмешкой предложил отдых и пищу для уставших путников. Юэй-гун, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев, медленно кивнул.
На пиру, устроенном Гэнбой в его походном шатре, мятежный полководец говорил долго и сладко. Он расписывал величие своей грядущей власти, обещал Юэю земли и титулы, и наконец предложил пойти объединённой армией на Ситай, дабы отстранить госпожу Манаи и взять регентство в свои руки. Юэй слушал, и в душе его кипела ярость, рождённая не столько предательством Гэнбы, сколько бессилием. Он хотел вскочить, обнажить меч и срубить голову мерзавцу, но вспоминал строки из военных трактатов и понимал, что в таком уязвимом положении ему не выиграть этой битвы. И тогда он улыбнулся Гэнбе и сказал, что принимает его предложение, хотя в улыбке его было столько холода, что даже старые воины, сидевшие рядом, почувствовали озноб. Но Гэнба, ослеплённый тщеславием, не заметил этого.
Однако Юэй не сдался. Каждую ночь, когда лагерь Гэнбы затихал, он пытался отправить гонца в Ситай, но все его попытки пресекались: Гэнба поставил стражу вокруг шатра Юэя. И тот понял, что находится в положении почётного пленника. Тогда он решил прибегнуть к хитрости, достойной древних стратегов. На привале, когда армия уже была в дне пути от Ситая, Юэй предложил соревнование в стрельбе: кто выпустит стрелу дальше, тот и победитель. Гэнба, любивший похвастаться своим искусством, с радостью согласился. Один за другим воины натягивали луки, стрелы уходили вдаль, и Гэнба, чья стрела пролетела дальше всех, торжествовал. Тогда настала очередь Юэя. Он долго возился с тетивой, словно проверяя её натяжение, и никто не заметил, как он привязал к древку стрелы тонкую шёлковую ленту, на которой были нацарапаны иероглифы. Он писал их ночью при свете костра, на обрывке собственной одежды. Затем он натянул лук с такой силой, что жилы на руках вздулись, и выпустил стрелу. Она ушла ввысь, исчезнув за горизонтом, и Гэнба, усмехнувшись, объявил, что выстрел не засчитан, ибо стрела должна остаться в пределах видимости. Юэй склонил голову в знак согласия, признав победу тщеславного полководца.
Меж тем стрела Юэя, описав высокую дугу, долетела до Красного дворца и вонзилась в деревянную балку окна Урангона. Евнух, услышав странный стук, вышел на балкон и увидел стрелу, к которой была привязана лента с письмом. Он прочитал его, побледнел и немедленно явился к госпоже Манаи. Императрица долго сидела неподвижно, глядя в одну точку, затем медленно поднялась и сказала, что Гэнба должен быть наказан так, чтобы все её враги, как тайные, так и явные, запомнили этот урок навсегда. Она велела Урангону подготовить приём в Золотом дворце, и когда Гэнба с армией подошёл к воротам Ситая, встретила его как победителя. Все улицы были усыпаны цветами, люди кричали славу мятежному полководцу, а госпожа Манаи, облачённая в золотые одежды, стояла на ступенях дворца, и на лице ее была улыбка, которую в Красном дворце называли «улыбкой тигрицы».
Гэнбу провели в Золотой дворец, где был накрыт пир. Юэя же немного придержал за локоть Урангон. Он тихонько нашептал ему план действий. Госпожа Манаи, будто служанка, лично поднесла Гэнбе блюдо с дымящимся нежнейшим мясом. Гэнба, сияя от гордости, откусил большой кусок и принялся хвалить поваров, говоря, что никогда не пробовал столь нежного деликатеса. Мятежник всегда гордился своим изысканным вкусом и хвастался, что успел отведать мясо почти любого живого существа. И он мог опознать его, несмотря на самый искусный соус и острые приправы. Но в этом случае он не мог понять, чье мясо вкушает. Он поинтересовался у императрицы, говоря, что отныне будет питаться только эти мясом, презрев все остальные.
Госпожа Манаи, улыбнувшись той же улыбкой, тихо ответила, что это мясо его собственного сына, которого она велела зарезать сегодня утром, когда армия Гэнбы подошла к воротам. Гэнба замер, лицо его исказилось, и он попытался извергнуть съеденное, но в тот же миг стражи, стоявшие у него за спиной, обнажили мечи и срубили ему голову. Голова покатилась по мраморному полу, и даже отрубленная, она всё ещё хранила выражение ужаса. Госпожа Манаи медленно обошла тело и, подняв голову за волосы, повернулась к застывшим приближённым Гэнбы. Никто не произнёс ни слова, ибо каждый знал, что теперь её власть неоспорима.