Страница 65 из 81
Глава 11. Регентство госпожи Манаи
Новая армия. Пепельная равнина. Проклятие Морито. Битва Горящих Свиней. Верная стрела. Гнев матушки Уйми. Падение Юэя.
В прошлой главе я поведал о гибели великого Шио в битве с Лунным Охотником и о том, как госпожа Манаи растратила огненную суть тенгуя и принесла в Ситай обугленные останки своего возлюбленного. Ныне же я расскажу о годах регентства, когда императрица, облачившись в траур, правила империей от имени своих сыновей. Ибо, как учил Осия, «Когда уходит великий правитель, наступает время великих испытаний, и лишь истинная мудрость способна удержать небо от падения».
Меж тем не все приняли власть императрицы. Недостойный полководец по имени Гэнба решил, поскольку он являлся дальним родственником Шио, что достоин быть регентом гораздо больше, чем бывшая наложница сомнительного происхождения. Из ссылки в Рюккае сбежал сын господина Канэсаки, сверг наместника в Цуруми и поднял новое восстание. Но самое страшное произошло в северных степях. Кочевники весьма пострадали от пожара, устроенного госпожой Манаи. К тому же для них было величайшим оскорблением поражение их великого предка и праматерей. Потомок Серой Ярости, молодой Уру-хан, собрал большой совет всех двенадцати родов, что кочевали от великого моря до подножия священных гор. Три дня и три ночи горели сигнальные костры, разнося призыв по бескрайней степи. Три дня и три ночи скакали гонцы, пока все вожди не собрались в Чёрном Шатре. Именно там Уру-хан призвал забыть распри, объединиться для того, чтобы не просто совершить набег, а раз и навсегда покончить со Срединной империей. Он поклялся именем предков, что пойдет на Ситай и не оставит от него камня на камне. Все поля в империи он грозился сжечь, крестьян убить и продать в рабство. А на месте полей завести пастбища для коней и баранов. Все зло оттого, что люди ранят землю плугами и мотыгами. Я превращу весь мир в свободную и великую степь, говорил молодой вождь и старейшины других родов одобрительно кивали. Уру-хан преломил священную стрелу и объявил перед окаменевшей тушей Лунного Охотника, ставшего горой, что отомстит за него и его дочерей и внучек. А особенно — за праматерь Шелковые Уста, которую он очень любил и даже посвятил ей памятный камень в степи.
Кочевники собрали небывалую армию. Но приняли решение выдвигаться против империи осенью, когда спадет жара, кони будут в полной силе, а житницы Срединного государства будут ломиться от зерна. Конечно, еще со времен первых императоров при каждом хане было немало соглядатаев и шпионов империи. Потому госпожа Манаи узнала о предстоящем нашествии пару недель спустя из срочной депеши. Стояла середина лета, у императрицы было не так много времени, чтобы достойно подготовиться к этому.
Но во всем дворе она могла доверять лишь Урангону, с которым они сблизились, как лучшие друзья. Однако евнух, весьма сведущий во многих государственных делах, в вопросе войны был беспомощен. Как говорится, воевать способен лишь тот, кого есть копье. А его копье, к сожалению, было утрачено. Тогда госпожа Манаи взяла подготовку в свои руки. Прежде всего она отослала из столицы неверного Гэнбу. Она велела ему немедленно подавить бунт в Цуруми. Тот обрадовался, поскольку надеялся сговориться с родом Канэсаки, удвоив таким образом свою военную мощь.
После госпожа Манаи призвала в Ситай старого полководца, господина Морито. Этот человек был стар и сед, но верность его династии Тай была столь же непоколебима, как священная гора Нийпо. Он учился военному делу ещё при императоре Акине, помнил времена расцвета империи и питал глубочайшее отвращение к интригам и предательству. Едва получив письмо от императрицы, он привёл к Ситаю свою личную дружину, состоявшую из трёх тысяч преданных воинов — ветеранов, прошедших с ним не один десяток сражений.
Но этого было очень мало против многотысячной орды, собранной Уру-ханом. И тогда госпожа Манаи вышла на площадь Небесного Гласа. Именно там чиновники зачитывали императорские указы и проводили большие праздники. Императрица совершила неслыханную вещь — она лично вышла к народу. Перед огромной толпой госпожа Манаи поведала о страшной угрозе с севера. Она сказала, что всего лишь слабая женщина, которой далеко до блеска могущества ее великого супруга. Потому ей нужна помощь. Всякий мужчина, взявший в руки оружие, должен был защитить не ее лично, а свою деревню, свой род и семью от безжалостного истребления. Она во всех красках поведала о том, что хочет сделать Уру-хан в случае победы. И площадь закричала в один голос слова поддержки и восславила императрицу.
Вскоре в войско господина Морито устремился огромный поток добровольцев. Конечно, большинство были крестьянами, торговцами и ремесленниками. Но, как учил величайший знаток военного дела, князь Тацуми: «Войско есть тело. Ветераны — его кости, на которых держится всё. Новобранцы — плоть, что покрывает кости. Без костей плоть расползается бесформенной массой. Без плоти кости лишь хрупкий скелет, который сломает любой удар». Потому ветераны начали своим примером обучать новобранцев, и к осени госпожа Манаи уже располагала большой и неплохо подготовленной армией, хоть и уступающей вдвое в численности кочевникам.
Войска встретились на Пепельной равнине, к югу от места, где погиб великий Шио. Эта равнина и стала пепельной именно из-за последующего гнева госпожи Манаи. Перед началом битвы Уру-хан, желая продемонстрировать своё превосходство и унизить противника, выехал вперёд и громко предложил поединок. Согласно древнему обычаю степняков, если один из вождей вызовет на бой лучшего воина врага, и тот примет вызов, битва может решиться в честном единоборстве. Уру-хан был уверен, что никто из ополченцев или даже ветеранов не сравнится с его лучшим стрелком — могучим воином по имени Мэрген. Он был настолько силен, что его лук был выкован из железа, а вместо тетивы была натянутая стальная струна. На Мэргене не было доспехов, ибо он не нуждался в них. Кожа его отливала цветом закатного солнца, ибо в младенчестве мать окунула его в молоко священной кобылы, что паслась у подножия Караджина. И с той поры плоть его стала подобна броне, и ни одна стрела не могла пробить её, ни один меч не мог рассечь. Но когда мать купала его в молоке, ветер принёс листик с далёкого дерева, и листик тот прилип к его щеке, и когда мать сняла его, на том месте осталось бледное пятно в форме листа, и это было единственное уязвимое место на всём его теле, о котором знали лишь он сам да его мать, давно ушедшая к Девяти источникам.