Страница 69 из 70
— Время покажет, Владимир Александрович. Если Степан готов взять на себя такую ответственность — пусть пробует. У нас любой боец приближает победу. Особенно здесь, в оккупации. Каждый человек на счету, людей катастрофически мало. Хуже не будет. Мы не можем пренебрегать никакой помощью. Да и можно было бы думать, как твой отряд переводить в бригаду. Вот… обрастай отрядами.
С этими словами Лебедев резко поднялся, давая понять, что дискуссия окончена.
— Товарищи… за работу! — сказал он.
Я вышел из землянки, ощущая, как плечи сами собой расправляются, а лёгкие наполняются прохладным воздухом.
Вечер уже накрыл лес. Большинство партизан уже спали или отдыхали в тишине в закутках. Мысли о землянке, о мягкой подстилке и о беспробудном сне, казались единственным спасением от навалившейся усталости и груза сегодняшнего дня.
Но не успел я сделать и пары шагов в сторону землянки, как из тени, меня решительно потянули за руку.
Передо мной возникла Лиза. Её глаза светились в темноте, полные тревоги и чего-то ещё, неуловимого.
— Я знала, Степан, — прошептала она, голос её дрожал от сдерживаемых эмоций, — знала, что тебя оправдают! За такой подвиг… тебя не могли не оправдать. Ты же не в обиде на меня?
Её руки крепко сжимали мои ладони, словно она боялась, что я вырвусь, развернусь и уйду, оставив ее наедине со своей измученной совестью.
— Я не в обиде, Лиз, — спокойно улыбнулся я. — Но сомнения в том, что могу тебе довериться, есть. Сама понимать должна.
Она открыла рот, словно собираясь что-то спросить, но слова замерли на губах, не успев вырваться наружу. И тут же, она вдруг, резко подавшись вперёд, впилась в мои губы жарким, отчаянным поцелуем.
В этом поцелуе не было ни капли романтики. Только горький привкус вины за вынужденное, продиктованное жестким уставом предательство, и дикий, пульсирующий адреналин. От неожиданности я на долю секунды опешил, но молодое тело, отреагировало быстрее, чем разум успел скомандовать «отставить».
Я ответил на поцелуй. Жёстко и властно. Мои руки, словно живя своей собственной жизнью, скользнули по её спине, спустились ниже и уверенно, по-хозяйски сжали упругие ягодицы, вжимая горячее женское тело в себя. Лиза тихо, прерывисто выдохнула, поддавшись навстречу, словно ища защиты, опоры и полного забытья в этой внезапной вспышке первобытной страсти.
И в этот самый момент, когда грань контроля уже начала истончаться и рваться, когда я услышал полный истомы стон, а ее руки поползли под мою гимнастерку, нащупывая ремень, из густых зарослей неподалеку донесся приглушённый, сиплый шепоток.
— Гля, Михалыч, чё делается… — хрипло пробасил кто-то в темноте.
— Тихо ты, дурень, спугнёшь! — зашипел второй старческий голос.
— Да куда там спугнёшь, он её уже за зад ее мацает. Как думаешь, завалит он её сейчас в кусты или нет?
— Да ну, не сдюжит малец. Это ж энкавэдэшница, она ему потом за такое самоуправство причандалы-то отстрелит…
— А я говорю, трахнет! Ты посмотри, как присосались, аж искры летят… Спорим на кисет махорки?
Я резко отстранился, словно меня окатило ледяной водой из колодца. Слух мгновенно вычленил направление, откуда доносились звуки.
Лиза, тяжело дыша, сначала непонимающе заморгала, глаза дико сверкнули от возбуждения. А в следующее мгновение до неё донесся сдавленный скабрезный смешок из кустов.
Она испуганно замерла. В бледном свете луны было отчётливо видно, как густая, пунцовая краска стыда заливает её лицо. Сержант госбезопасности, элитный боец, хладнокровный снайпер… сейчас она выглядела как застуканная на сеновале деревенская школьница.
Лиза судорожно дёрнула подол гимнастёрки, поправляя форму. Она резко отвернулась, не посмев взглянуть на меня, и пряча пылающее лицо, метнулась прочь, мигом растворившись в ночных тенях лагеря.
Я медленно повернулся к зарослям. Наклонился, нащупал под сапогом увесистый сук и с силой, не целясь, метнул его в кусты. Раздался глухой удар, сдавленный мат и треск ломающихся веток.
— Ты чего? Озверел в край? — из кустов высунулись два возмущенных престарелых партизана.
— Эх вы, не стыдно-то? Дядьки уже старые, седина поди во все места лезет, а по кустам шкеритесь, как пацанва сопливая, — негромко, с откровенной брезгливостью бросил я. — Обидели девчонку. Чего вы дурью маетесь-то? Самим-то не тошно? Тьфу…
Мужики разом стушевались. Их показная обида как-то сразу сдулась, сменившись неловкостью.
— Да мы чего… мы тут просто сидели, — виновато забормотал один из них, поправляя шапку. — А вы тут это… сами пришли. Мы-то что… мы ж ничего такого…
— Покурить мы отошли, — сипло поддакнул второй, переминаясь с ноги на ногу. — А ты сразу дрынами кидаться…
Но дальше оправдываться не стали. Сами понимали, что выглядят глупо и не по возрасту жалко. Старики ещё что-то скомкано и пристыженно пробурчали себе под нос, а затем торопливо зашуршали ветками, спешно ретируясь во тьму от греха подальше.
Я глубоко вдохнул прохладный ночной воздух. Идиотская ситуация. Глупая, паршивая и абсолютно несвоевременная.
Пока шел к землянке, злость отпустила. Я смотрел на случившееся уже не глазами ошалевшего от гормонов пацана, а мозгами взрослого мужика. Лиза… Девчонка же совсем. И плевать на её гэбэшные петлицы, стальную выправку и снайперский прицел. Психика-то не железная. После такой мясорубки, после животного страха и чувства вины за то, что меня чуть не пустили в расход после ее донесения, её просто накрыло отходняком.
Нервы потребовали самой банальной, животной разрядки.
Только вот завтра… Завтра её сожрет профессиональный стыд. Сотрудница госбезопасности, сорвавшая маску ледяной суки и едва не попавшаяся на глаза лагерным трепачам — это для неё катастрофа. Она будет жрать себя поедом.
Начнет прятать глаза, отгородится уставом и заморозит тон, пытаясь стереть из памяти эту минутную слабость. И мне придется ювелирно вытаскивать её из этого глухого штопора. Потому что на войне дерганый, сомневающийся снайпер — это мертвый снайпер. А она мне нужна живой. Она важна. И, как я уже убедился, далеко не как боевой товарищ.