Страница 66 из 70
— Мартын вообще ругался страшно, хотел к Белому идти, просить за тебя, объяснять… Лиза тоже… очень она просила за тебя, Степа. Ходила то и дело к командиру, пороги обивала. Но он как заладил одно и то же: «Нарушил приказ, оставил позиции, под трибунал пойдет». Мы уж так боялись…
— Ага… Лиза… — вновь подал голос Аким. — Сперва стервь такая хаила… А после…
— А потому, что не могла иначе, — вдруг заступилась Нина за Лизу.
Она так резко замолчала, уткнувшись мне в плечо, и я почувствовал, как по её щекам текут слёзы.
— Всё хорошо, — сказал я. — Я здесь. Никто под трибунал меня не отдаст.
Аким поднял голову, посмотрел на меня снизу вверх:
— А Тимох говорил, что тебя расстреляют за дезертирство. Я его чуть камнями не закидал. Задержали меня тут вон, а то бы я ему…
Я усмехнулся.
— Молодец, боец. Не давай в обиду своих, но и голову тоже включать иногда бы надо.
Нина вдруг воскликнула:
— Степ, как же это несправедливо! Ты же всех этих детей спас! Ты нас спас! А они — расстрелять! Я думала, я с ума сойду, когда тебя повели. Мы тут места себе не находили. Когда тебя арестовали, когда Тимох тебя повёл в эту землянку, я думала — всё. Сердце остановилось, не дышала!
Мартын хрипло добавил:
— Я всё это время думал, что ты не вернёшься. Думал, что уж лучше тебе там затаиться в лесу, и не показывать в лагерь носа… чтобы только не расстрел…
— Я не мог не вернуться, — ответил я. — Да и парней кто-то же должен был до лагеря довести. Ну всё, прекращаем, а то удумали тут раскисать.
Я вздохнул, посмотрел на них, на их лица, ставшие мне за это время родными и внутри меня снова зажглось то самое чувство, которое держало меня здесь, заставляло идти дальше, несмотря ни на что.
— Всё будет хорошо, — сказал я. — А теперь давайте поедим.
Мы сели вчетвером есть кашу. Я ел медленно, понимая, что после длительной голодовки набивать желудок нельзя. Ребята сидели рядом, уплетая ужин, и ждали. По их взглядам я видел: они хотели услышать, что именно произошло во время нашей вылазки. Понятное дело, что-то они уже слышали, но им явно требовались подробности.
И я начал рассказывать: как засек в бинокль грузовик, увозивший детей из Красного Берега; как мы поняли, что везут их явно не с добрыми намерениями, и как отправили Алеся проследить. Как услышал выстрелы и рванул туда, не разбирая дороги. Как вступил в бой, как сняли немцев, как мы отбивали детей, и как Алесь получил ранение, прикрывая малышей. А потом — как угнали грузовик, чтобы увезти их подальше от расстрельной ямы.
Я рассказывал, как мы ехали по лесной дороге, как потом бросили машину и ушли пешком, прячась в лесах и путая следы. Как разделились: Лиза увела основную группу с детьми к лагерю, а я остался с тремя пацанами, чтобы оттянуть погоню в сторону. Как мы петляли по болотам, как Гром отвлек немецкую овчарку, как мы разделались с егерями и, в конце концов, вышли к своим.
Ребята слушали, не перебивая. Аким смотрел на меня, раскрыв рот. Нина прижимала руки к груди. Мартын молчал, но я видел, как он жадно впитывал каждое слово.
Когда я закончил, повисло молчание. Только ветер шелестел листвой над головой.
В этот момент из-за деревьев вышел Белый с небольшим отрядом. Он остановился на краю поляны, бросил на меня короткий, колючий взгляд — в нем было всё: и усталость, и злость, и какая-то невысказанная тяжесть. Он молча свернул к своей землянке, где его уже ждал Лебедев.
Я проводил его взглядом, но заходить следом не спешил. Дал Белому время, дал Лебедеву возможность ввести его в курс дела. Мысли внутри спутались в тугой узел, но я знал одно: здесь и сейчас решается слишком многое — не только для нашего отряда, но и для всей страны, для той самой победы, ради которой мы здесь проливаем кровь.
Перевёл взгляд на ребят. Они застыли — напряжённые и настороженные.
— Ладно, пойду-ка я на разговор, — глухо бросил я, отставляя в сторону пустую миску.
Ребята проводили меня молчанием, в котором читалась какая-то пронзительная, тихая тоска. Я поднялся, чувствуя, как нещадно гудят от усталости ноги, и неспешно побрёл к землянке командира.
Я постучал по косяку.
— Входи! — раздался резкий голос Лебедева.
Я откинул брезентовый полог и шагнул внутрь. Лебедев сидел на широком чурбаке, подавшись вперед к разложенной на столе карте. Белый стоял у стены, скрестив руки на груди; он смотрел на меня холодно и одновременно настороженно.
— Степан, — кивнул Лебедев, не отрывая глаз от схем. — Проходи. Садись.
Я опустился на свободный чурбак. Белый молча присел на нары. В землянке повисла тяжелая, гнетущая тишина.
— А он нам тут действительно нужен? — Белый первым нарушил затянувшуюся тишину, кивнув в мою сторону. — Это не его уровень, майор. Не его это дело.
Лебедев медленно поднял голову от карты. Его взгляд, прямой и не терпящий возражений, упёрся в Белого.
— Вот скажи мне, Владимир Александрович, — заговорил он спокойным, но при этом веским голосом. — Ты когда-нибудь видел, чтобы обычный пионер уходил от профессиональных егерей, да еще и выводил за собой детей из-под плотного огня? Чтобы он на немецком болтал, как на родном, в то время как наш переводчик корпит над каждым словом? И чтобы по крупицам информации собирал в такую стратегическую картину, такую чёткую мозаику будущих событий, что знал, куда немцы ударят, когда в Ставке генералы ещё только гадают куда да что? Нет? Тогда, может, пусть посидит. Раз уж он такой головастый. Глядишь, какую идею и подкинет. Свежий взгляд нам не повредит. А еще и другое…
Белый молчал. Его лицо, до этого напряжённое, стало задумчивым. Он переваривал слова Лебедева, прогоняя их через призму своего богатого, но всё же предвзятого опыта. Затем он коротко, почти незаметно кивнул. Тяжело вздохнув, он покосился в мою сторону. В его глазах, на миг промелькнула едва заметная усмешка, где-то даже невольное признание, а взгляд так и говорил: «Ну и чертяка, всё-таки выкрутился».
Лебедев, удовлетворённый, наконец отстранился от карты, выпрямившись. Его голос обрёл командную твёрдость:
— А-ну, малец, выйди ненадолго, — сказал он, обращаясь ко мне. — Недалеко. Я позову.
Вышел. Но я же не виноват, что дверь не сильно плотно прилегает и что меня любопытство раздирает. Да не простое же мальчишеское. Может от этого разговора будут зависеть мои действия.
Лебедев, дождавшись, что я выйду, сказал: