Страница 5 из 70
— Вычислили меня, хлопцы… — голос деда звучал глухо и хрипло. — В Денисовке. Полицаи местные… гниды… Узнали, что я с лесом связан. — Он бессильно прикрыл глаза, собираясь с мыслями. — Чудом вырвался. У спину били, каты изуверския. Еле ноги унёс, командзир. Думал, всё… отбегался. Прижмуть у кромки леса — и конец мне.
— А как ушёл, если на хвосте сидели? — прищурился Белый.
— Болотами пошёл… лесом. Такими глухими тропами петлял, по коим даже зверь не ходит, не то что эти холуи, — Макар криво, болезненно усмехнулся, но тут же скривился от спазма. — Собаки их след в воде потеряли. Но теперь мне обратной дороги в село нет. Всё, сгорел дед Макар. Приютите в отряде, командзир? Руки у мяне яшчэ крэпкия. Авось сгаджуся?
— Приютим. Куда ж мы тебя бросим, — так же ровно ответил Белый. — Разберёмся. И проводники нужны. Половина отряда леса боится. А ты сам знаешь, как к лесу относишься, так он и в ответ.
— Да, Лешый крутить любить тых, кто его не паважа… Е! — в конце у деда все же вырвался крик.
— Нужно было так, — оправдалась Марыся, которая оторвала кусок ткани с раны.
Макар закрыл глаза от боли, но скоро окинул обступивших его партизан тревожным, затравленным взглядом и на тяжелом выдохе произнес главное:
— Немцы лютуют, командир. Не просто лютуют — звереют. По всем ближним деревням карательные облавы пошли. Такое распоряжение у них теперяча: кто хоть бы и краюхай хлеба партизана примет — усю семью к стенке, а хату огнём спалят. Дороги и большаки — усе наглухо перекрыты, заставы стоят. Ищуть вас, хлопцы. Ох, люто ищуть.
— Не вас, а нас, дед, — сказал Белый.
На поляне повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только, как трещит остывающий уголь.
Владимир Александрович Белый медленно поднялся в полный рост. Запрокинул голову, всматриваясь в свинцово-чёрное небо.
— Не можем мы больше здесь оставаться, — жестко, так, чтобы слышали все, сказал командир. — Место засвечено. Если пустили собак — к утру немцы будут прочесывать этот квадрат. Надо срочно уходить. Сейчас глубокая ночь — нам за эту ночь надо во что бы то ни стало отмахать до главного лагеря. Поднимай людей.
Он обернулся и коротко велел кому-то:
— Через десять минут выступаем. Отсюда забираем все, что ценно. А ценно… все.
Лагерь мгновенно пришел в движение, поднялся, слажено засуетился. Костры спешно раскидали, залили остатками воды из котелков и щедро забросали сырой землёй, чтобы не осталось ни дымка, ни запаха. Схватили сидоры, проверили оружие. Из жердей и плащ-палаток быстро соорудили волокуши для Макара и еще двоих «тяжелых».
И ровно через десять минут отряд бесшумной вереницей потянулся в сырую, холодную темноту — навстречу спасительным топям главного лагеря. Мой дозор закончился досрочно. Впереди нас ждал тяжелый ночной марш.
Отряд тянулся через лес плотной, молчаливой колонной. Только сапоги чавкали по сырому мху, да изредка позвякивали в чьём-то вещмешке котелки и фляги. Деда Макара на волокушах тащили двое передних. Старик бредил, его бил озноб, он что-то бормотал во сне, иногда вскрикивал. Когда волокуша подпрыгивала на корнях или на камнях, он открывал глаза, осознанно оглядывался, понимал, где находится, и снова проваливался в дремоту. Крепкий старик. Выкарабкается.
Дети плелись в середине колонны, вымотанные до предела, притихшие. Я их нагнал, чтобы немного подбодрить. Аким буквально засыпал на ходу — шёл с полузакрытыми глазами, голова его клонилась то вправо, то влево. Я слышал, что он материться и клянет все на свете. Тихо так, чтобы никто не слышал. Не стал выговаривать. Это можно воспитывать в любой обстановке, но если хоть немного, но ему проще вот так… Пусть
Мартын поддерживал парнишку под локоть, чтобы тот не упал. Было видно, что Мартын старается, мужается. Он вовсе, как попала к партизанам, все старается роль взрослого играть, на глаза командиру старается попасть. Выглядит порой и смешно. Но парня понять можно.
Нина тащилась рядом, низко опустив голову, куталась в фуфайку, зябко обнимала себя за плечи. Увидев меня, вяло улыбнулась. Она, видно, старалась всем угодить, быть послушной и правильной — как сама это понимала. Улыбалась, была внимательной. И казалась таким вот ангелочком в царстве суровых, уставших мужиков.
Люди в основном молчали. Слышалось лишь тяжёлое дыхание, хруст сучьев и редкие перешёптывания. Несколько раз останавливались — только чтобы перекурить, перевести дух, подтянуть лямки волокуш.
Белый бодро ходил вдоль колонны, подгонял, не давал расслабляться. И откуда только в нём столько энергии? Сам же ни черта не спал.
Он подбадриваю командовал на ходу:
— Подтянись! До рассвета должны быть на месте. Нельзя дать немцам нас догнать. Перцу не жалейте, сыпьте, путь псы ихние нюх потеряют.
На одной из коротких передышек Аким не выдержал и уснул прямо на плече Мартына.
— Нести придётся, — сказал тот. — Совсем выдохся.
— Ладно, — согласился я. — По очереди понесём.
— Степ, — Мартын вдруг оглянулся — не смотрят ли посторонние — и зашептал: — А что это вы там с Алесем да с тем… как его зовут, Максим, что ли… всё время шептались? О чём толковали? Ты ж меня не забудешь? А? Мы же вместе… А ты с ними говоришь, а я…
— О деле, — негромко, но выразительно ответил я. — О нашем деле. И не забуду я о тебе. Ты ж мой сябра… друг.
Я приобнял Мартына.
— Братишка, — сказал он. — А что за дело?
— Все то же. Откуда и мы с тобой сбежали.
Мартын многозначительно вскинул брови и замолчал. Прищурился, кивнул — понял.
— И что порешали? — спросил он.
Нина тоже поняла, о чём речь, подалась вперёд, воровато оглядываясь по сторонам.
— И я с вами…
— Нина, никто еще никуда не идет, — ответил я ей. — Пока ничего не решено. Нужно добро от командира.
— Я пойду с тобой, — голос Мартына стал жёстким и решительным. — Не хочу здесь отсиживаться, землянки рыть. Я тоже в разведку ходить могу.
Я задумался, потом сказал:
— Тебе бы лучше здесь остаться. Отдохнуть, сил набраться, ногу свою долечить.
— А что с ногой? — возразил Мартын. — Она уже почти не болит. Отёка нет. Вон уже даже не хромаю. Я лучше с вами пойду, пользу принесу.
Нина тяжело вздохнула, посмотрела на меня, потом на Мартына. Устало прикрыла глаза, покачала головой.
— Ой, как страшно… как страшно-то отпускать вас, — запричитала она. — Я ж вас, как родных…
И тут оказалось, что Аким не спит, а внимательно слушает. И выдал он такое…