Страница 43 из 70
Глава 13
Ж
лобин
ский район
20
мая 1942 года
Умный пёс развернулся и деловито засеменил в сырой мрак. Пробежав немного, он обернулся, нетерпеливо виляя хвостом, всем своим видом как бы спрашивая: «Ну, чего застыли? Идёмте!»
Мы, шатаясь от пережитого напряжения и усталости, потянулись следом. Присутствие собаки сработало лучше любых уговоров: перепуганные дети мгновенно приободрились, даже самые маленькие перестали сонно хныкать и пошли быстрее. В груди разлилось тягучее тепло, и этот враждебный ночной лес, кишащий немецкими патрулями, больше не казался таким чужим.
Но пробираться сквозь бурелом пришлось долго. Рассвет встретил нас промозглым, липким туманом. Я вывел изможденных детей, уже едва переставлявших стертые ноги, к глухому участку леса, где мы накануне оставили Мартына.
Гром первым выскочил на небольшую поляну, радостно закружив на помятой траве.
— Стойте здесь. Ждите и не шумите, — шепотом велел я застывшим в густых зарослях малышам.
До чего же дети стойкие! Да, шатались, у большинства глаза туманные, хотя после приема пищи, было видно просветление. Но… Никто не рыдал и не просил остановиться. Шли… некоторые, откровенно дети, стыдливо, тихо, плакали. Их подхватывали на руки, несли. Было, что кто-то падал, но не оставляли своих. Героический переход, о котором, дай только Бог выжить, я просто обязан буду написать. В назидание потомкам, детям сытого времени.
Осторожно раздвинув влажные ветви, я шагнул на поляну, сжимая оружие, и замер: никого. Только холодный утренний ветер равнодушно шуршал палой листвой, да надрывно скрипела надломленная старая сосна. Сердце гулко ухнуло куда-то в желудок. Неужели снялись с точки? Ушли в глубь пущи, решив, что мы напоролись на засаду и погибли. Неужели не дождались?
И вдруг откуда-то снизу раздался едва различимый шепоток:
— Степан… Мы тут.
Из зарослей, идеально сливаясь с пожухлой травой, высунулся Максимка и осторожно махнул рукой. Я шумно, с невероятным облегчением выдохнул.
Но радость оказалась недолгой. Кусты слева резко, с сухим хрустом раздвинулись, и на поляну бесшумной, стремительной тенью выскочила Лиза. Валькирия, нет — злая фурия. Она сверлила меня яростным взглядом. Растрепанная, с прилипшей к щеке хвоинкой и черными провалами от бессонных ночей под глазами. Она подлетела вплотную, зло раздувая ноздри, и с лязгом уперла ребристый кожух ППД мне ровно в грудь. И нет, не шутила. Глаза, полные решимости, той, с которой она пристрелила мужика в деревне, кричали о том, что она сможет и сейчас спустить крючок автомата.
— Да как ты мог⁈ — хищно зашипела она, больно ткнув металлом ствола под ребра. — Как ты посмел самовольно оставить боевую позицию⁈ — и уже тише вдруг добавила: — Как ты мог бросить меня там одну?
В её воспаленных глазах плескалась неимоверная обида, смешанная с адреналином, но она мгновенно взяла себя в руки, сжала челюсти и с холодной злостью процедила:
— Пристрелить бы тебя прямо здесь, как дезертира. И по законам военного времени мне бы слова никто не сказал!
Я молчал. Даже руки к оружию поднимать не стал. Просто стоял и смотрел в её сузившиеся, сердитые глаза. Лиза тяжело дышала, грудь нервно вздымалась. Она вцепилась в автомат так, что костяшки пальцев побелели, а указательный палец намертво лег на спусковой крючок. Одно судорожное движение — и она сгоряча всадит в меня половину диска.
И в эту звенящую секунду из кустов за моей спиной донесся тонкий, прерывистый детский всхлип.
Лиза вздрогнула, словно от пощечины, и резко скосила глаза. Там, за широкими мокрыми листьями папоротника, словно перепуганные воробушки, кучковались дети. Они сидели траве, судорожно прижавшись друг к другу. Перемазанные грязью, бледные, в изорванной в лохмотья одежде. Они смотрели на суровую девушку с автоматом со смесью животного ужаса и отчаянной, робкой надежды.
Гнев на лице Лизы дрогнул и осыпался. Она судорожно сглотнула подступивший ком, и на глаза в одно мгновение навернулись слезы. Ствол автомата медленно опустился.
— У нас все получилось, Лиса. Мы их вытащили. А в довесок еще и пленного взяли, — не повышая голоса, предельно спокойно произнес я. — Целого лейтенанта вермахта. Ты выполнила задание. Но мы его перевыполнили. И если мне за это справедливо получить пулю в лоб, то ты в праве.
И словно в подтверждение этих слов, из чащи, тяжело треща сухими ветками, вывалился Алесь, грубо тыча стволом винтовки в спину немца. Пленный офицер еле перебирал ногами, шатаясь. Ступни были сбиты, франтоватый китель исчез — осталась лишь изодранная, заляпанная грязью пижама. Руки намертво стянуты за спиной.
Но и сам Алесь держался на ногах исключительно на голом упрямстве. Лицо белее мела. Наспех перевязанное бинтом плечо уродливо распухло, а когда-то светлая гимнастерка на боку насквозь пропиталась липкой, уже успевшей потемнеть и запечься кровью.
Лиза замерла, словно наткнувшись на невидимую стену. Ствол ППД дрогнул в её побелевших пальцах и нехотя пополз вниз. Она лихорадочно, затравленно переводила взгляд: с чумазых, жмущихся к земле детей на серого от кровопотери, едва стоящего на ногах Алеся, затем на понурого немецкого офицера в грязном исподнем, и снова на меня. На какую-то долю секунды в её колючем взгляде проступила растерянность и простая человеческая жалость, но суровые законы войны быстро взяли свое.
— Всё равно тебе это самоуправство даром тебе не пройдет, — холодно процедила она сквозь сжатые зубы, хотя голос уже потерял прежнюю сталь. — Я обязана тебя арестовать. Сдам на суд командиру Белому. С подробным рапортом о том, что ты самовольно бросил позицию.
— Хорошо, — абсолютно спокойно, без вызова ответил я, даже не шелохнувшись. — Арестовывай. Трибунал так трибунал. Только перед тем, как забрать мое оружие, ответь мне на один простой вопрос: как ты одна потащишь раненых по болотам? Как будешь выводить детей под носом у немцев? Оставишь? Так иди и скажи им об этом!
Она набрала в грудь воздуха, собираясь резко ответить, но вдруг осеклась.